С концами неизвестно где,

И нефти неизбежный след

Близ Байя-Бланки на воде.

Джибути - коль не боязлив,

Сойди да заживо растай;

Ханчжоу, спрятанный в залив,

Врата, ведущие в Китай.

Перт, Брисбен - в сумраке, в дыму

Они живут во мне, как стая,

Пока другие за корму

Глядят, остатки дней считая.

ПРЕДЕЛ ТЕРПЕНИЯ

Как долго длится день на корабле:

Дробится в море солнце, как в стекле,

Слой низких туч, прорвавшись, допустил

Лучи на грязный палубный настил.

Тягуч и долог день на корабле,

Закроешь дверь - но и в каютной мгле,

Пробьется луч меж саржевых гардин

Прольет на фотографию кармин.

Задремлешь ли в каюте, налитой

До потолка - полдневной духотой?

Ударят склянки - только в их числе

Струится время здесь, на корабле.

На вахте ночью отстоять не трудно:

Глядишь, мигнет вдали другое судно,

Днем - ты у вечной мысли в кабале:

Как много тросов здесь, на корабле!

Закрыть глаза, да не смотреть бы косо,

Не подбирать бы ни крюка, ни троса,

Да нет: поди, не думай о петле

В тягучий, долгий день на корабле.

КОРАБЛЬ ДУРАКОВ

Средь моря наше призрачное судно

в тумане заблудилось. С этих пор

Мы поняли, что разум - сущий вздор,

что вспоминать о прошлом безрассудно.

Да что там смерть - игра пошла почище:

мы бесконечный завели картеж,

еще у нас имелся табачище

убийственный, затянешься - уснешь.

И женщина, которая хотела,

чтоб очередью и по доброй воле

мы шли на зов ее нагого тела

как соблюдали вахту мы дотоле.

Картографической татуировкой

Весь торс ее сверкал и напрягался,

она сердилась, если мы неловко

не совершали выгодного галса.

Две глобуса разъятых половинки

ее грудей являла нагота;

поверх сосков, студеных, словно льдинки,

всегда была в снегу ее фата.

Но, повторяя путь по многу раз,

ее пресытить мы бессильны были,

и в ярости она честила нас:

"Нет, не во мне вам место, а в могиле!"

Мы ухмылялись. "Вправду, Мессалина.

В могилку хочет гвардия твоя,

но нас не примут ни песок, ни глина

придется быть добычей воронья!"

И был таков ее ответ на шутки:

"Уж я-то знаю - есть мужик могутный,

как раз погостный сторож; так что - дудки!

Ловите ветер, сволочи, попутный!"

Идея очень полюбилась нам:

судьба способна, значит, на уступки!

Посудина помчалась по волнам,

утихли свары, и погасли трубки.

Так плыли мы, едва ли не века,

решительно не ведая - куда;

но стала желтой за бортом вода,

земля - мы поняли - недалека.

Вверх по реке был наш подъем непрост,

сплетались в ней жгуты древесных жил,

но наконец-то нам предстал погост,

а рядом сторож в самом деле жил.

При удочке, над глинистым затоком,

он восседал - с седою головой.

Он ухо сына старшего брелоком

привесил на цепочке часовой.

Он рявкнул нам: "Здесь больше нет ни пяди!

И захочу, так не смогу помочь!

Забито все, что спереди, что сзади!

Себе ни метра нет!.. Плывите прочь!"

Он обменялся взглядом с нашей бабой,

замолк, привстал, забыв про поплавок,

и, черепом тряся на шее слабой,

пошел к ограде отпирать замок.

(Нам представлялся ряд сравнений шалый:

Отелло с Дездемоной? Или нет,

нет, Гретхен с Мефистофелем, пожалуй.

Нет, не видал подобной пары свет!)

Мы, вожделея, ожидали тупо;

вот, обнажаясь под блистаньем звезд,

она пошла в объятья полутрупа,

открыв для нас дорогу на погост.

Мы поползли, пытаясь меж надгробий

найти хотя бы фут пустой земли,

скелеты вороша и воя в злобе:

мы для себя ни дюйма не нашли,

и возвратились, и пришла усталость.

А ей на память о могутном муже

одно лишь смертное тавро осталось;

он вновь сидел, держа уду все ту же.