Старик неожиданно, без перехода, бурно расплакался - так же, как ранее бурно радовался.

– Ой, что вы!
– взяла его за трясущиеся руки Светлана.

– Папа, не надо, прощу вас, папа, - громко, но очень спокойно, даже равнодушно, сказал лысенький, утомленно подняв брови.
– Люди ждут. Им еще много ходить надо. Где ваш паспорт? Вы вечно куда-нибудь его прячете.

Старик сел, весь как-то съежился, посмотрел снизу благодарно на Светлану, не отпуская ее рук.

Я поставил урну на край стола.

Старик поднялся, выпрямился, взял избирательные бюллетени и торжественно опустил их в прорезь.

– За власть Советов!
– твердо сказал он.

Он смотрел на нас невидящими глазами, потому что ему открывалось то, что неведомо нам, может быть степь, эскадрон в буденовках с саблями наголо, Тося...

Следующий наш адресат проживал рядом, в этом же доме, в соседнем подъезде.

Дверь открыла строго, но нарядно одетая... дама, иное определение к ней не подходило. Сдержанно-любезная, но не надменная, а с большим достоинством и чем-то очень привлекательная.

– Прошу вас, раздевайтесь, - плавным жестом руки предложила она нам.

– Да мы на минутку, - сказала Светлана, доставая избирательную урну из авоськи.

– Неудобно, молодые люди, в верхней одежде находиться в доме. Прошу вас.

Наверное, Светлана почувствовала себя также неловко, как и я, - ведь это так естественно: раздеться, раз пришел.

В этой квартире, в отличие от предыдущей, было тихо и чисто. Тисненые обои, мебель красного дерева, старинные напольные часы в мой рост, на стенах картины.

За столом в гостиной сидел высокий, если так можно сказать о сидящем, человек с густыми белоснежными волосами, очень чистой, без морщинок, кожей и умными спокойными глазами.

– Папастов Евгений Валерианович, экономист, - представился он, не вставая.
– Прошу простить великодушно, ноги отказывают, приходится сидеть. Присаживайтесь и вы. С кем имею честь, молодые люди?

Мы назвались.

– Вот и чудесно. Машенька, угости Светлану и Валерия чаем, ничего, что я вас так запросто называю?

Дама уже вносила поднос с ажурным сервизом.

Я принялся помогать расставлять чашки, а Светлана поднялась и пошла вдоль стен, рассматривая картины. У одной из них она задержалась надолго. Сквозь кусты и деревья деревенского погоста, покосившиеся кресты проглядывала стоящая на пригорке церквушка. Белая, как невеста.

– Нестеров, - Евгений Валерианович тоже взглянул на картину, хотя было заметно, что ему интереснее было наблюдать за Светланой.
– Как тут не вспомнить:

Эти бедные селенья,

эта скудная природа,

край родной долготерпенья,

край ты русского народа.

Н о не поймет и не заметит

гордый взор иноплеменный,

что сквозит и тайно светит

в наготе твоей смиренной.

Удрученный ношей крестной,

всю тебя, земля родная,

в рабском виде царь небесный

исходил, благословляя...

А вы не задумывались, молодые люди, о таком странном сочетании, ведь Федор Иванович Тютчев почти всю жизнь прожил заграницей, аристократ, высший свет, а вот Россию воспел так, как мало кому удавалось. Отчего же это?

Я ждал, что скажет Светлана. Она помедлила, подыскивая точные слова:

– Интересно, что я тоже думала об этом, Евгений Валерианович... Как бы лучше выразиться?.. Тютчев - патриот, вот нашла нужное. Патриот - понятие высокое, в него входит не только любовь к родным местам, к Родине, но и духовные постижения всего человечества. Тютчев знал и высоко ценил западноевропейский гуманизм, а сердцем любил Россию.

– Вы совершенно правы, Светлана, - благодарно улыбнулся Евгений Валерианович, - именно любил, а любовь...

Он посмотрел на жену.

– Когда любишь, сердцу не прикажешь... И у понятия патриот иного смысла, кроме высокого, быть не может, тут вы опять правы. Правда сейчас, к сожалению, это слово как-то реже употребимо, стерлось, потускнело. Как вы считаете, Валерий?

Я поймал себя на том, что не могу отделаться чем-то вежливо необязательным, но понял, что сидящему напротив седовласому человеку действительно интересно знать мое мнение, и настала моя очередь держать ответ. Перед этим патриархом? Нет, если разобраться поглубже, то я и сам должен знать - почему сейчас, в конце шестидесятых, на пятидесятом году советской власти тускнеют идеалы, пропадает вера в них... В день выборов... И почему не поется народом с патриотическим воодушевлением "Союз нерушимый республик свободных..."