А вообще, что сказать, занятно. За многие годы жизни с Хрюшкой Чебаковой, начиная с той самой памятной новогодней ночи, когда Ленка с Зинкой потеряли кое-что из «оборудования», а мы с Мишкой приобрели, в принципе, неплохих супруг, я, наверно, должен был утратить какое-либо благоговейное отношение к ее причинному месту. Как-никак иногда посещал его ежедневно и столько раз, сколько хотел. Тем не менее казалось, будто я имею дело с чем-то совсем новым и неопробованным. А ведь никаких различий в формах между Ленкой и Элен не было — тело-то оставалось тем же самым. Конечно, может быть, в выражении лица что-то поменялось, но это я попросту не мог рассмотреть в темноте. А из того, что помнилось со света, ничего особенного не приметил: разве что глаза у Элен были пожестче.

Нечего и говорить, что Люба все выше поднимала с глаз веки и смотрела на наше секс-шоу все менее равнодушно. Постепенно она уже вовсе не прятала свой интерес и не закрывала глаз даже тогда, когда я откровенно поворачивал голову в ее сторону. Теперь мне было нетрудно совмещать совокупление с Элен и наблюдение за Любой, так как я лежал, прильнув щекой к щеке первой, и мог сколько угодно разглядывать вторую.

А было что разглядывать. Люба по пояс спихнула с себя простыню, порывисто распахнула халатик. Положив ладони на собственные груди, она принялась их тихо поглаживать, покручивать, пощипывать. Потом перевернулась на живот, обхватила подушку и несколько раз ритмично потерлась об нее бюстом. Жадно, с тихим стоном. Потом она тихо проворчала, обращаясь к Элен:

— Поверни ты его! Смотрит он на меня…

— И сама не поверну… и ему отворачиваться… запрещаю! — выстанывала Элен, не переставая колыхаться — Поскольку он… не знает… с кем будет… пусть смотрит на обеих… и любуется! …И вообще… В наказание за беспамятство… ты должен быть… неистощим и дерзок… иначе будешь подвергнут… жестокой порке!.. Всегда мечтала… поиграть в садистку!

Я особо не пытался уловить смысл в этой ахинее, потому что Элен, испустив сдавленный стон, стиснула меня всеми конечностями так, что кости хрустнули. Потом расслабилась, уронила руки вдоль тела. Только после этого решил поинтересоваться, в каком беспамятстве меня обвиняют. Даже ради такого случая перестал ее толкать.

— Ты что-то про беспамятство говорила?

Она сама начала дергаться и забормотала:

— Говорила… Ты должен был сказать одну фразу… Но не сказал… Помнишь, какую? …Ы-ых… Ну-у… Ты помнишь?

— «Дети в подвале играли в гестапо. Зверски замучен сантехник Потапов», — продекламировал я. — Эту, что ли? Меня что, ждет та же судьба?

— Не надо, — проворчала Люба, неожиданно встрепенувшись. — Потапова — это моя девичья фамилия. А мужа-гада я уже забыла.

— Вообще если кто и не имеет памяти, так это вы, милые дамы. А на меня валите…

— Ты помнишь, что сказал, когда в первый раз посадил меня в машину?

— В смысле, Таню? Помню.

— Так какой сегодня вечер?

— Должно быть, как раз тот самый, когда я насилую случайных попутчиц…

— Оценка «отлично»… Продолжай!

Можно подумать, что если б я не вспомнил, то она выставила меня из своих объятий. Да еще и тон эдакий командный… Впрочем, если все то, что я знаю о ныне покойной Танечке Кармелюк, славной бойцице невидимого фронта, то она ведь заканчивала какое-то заведение, стало быть, скорее всего была офицером КГБ. И поди-ка, могла дослужиться даже до капитана или майора. А я, между прочим, хотя и получил после окончания института звание лейтенанта запаса, офицером себя считать не мог.

— Любашку не забудь… — шепнула Элен мне прямо в ухо.

— Опять, — вздохнул я. — Ты, кажется, решила, будто я постоянно настроен на секс-рекорды.

— Так приятно вспоминать о невозвратном прошлом! — саркастически вздохнула Элен. — А вот мы привыкли думать о настоящем и мечтать о будущем. Верно, кошка?

Это относилось к Любе.

— Сама ты кошка! — обиделась та. — Я сюда не напрашивалась…

Элен сделала знакомый финт: вертанула меня на спину. Точно так же некогда, на все той же достопамятной полянке, Танечка перевернула Кота и оседлала его. Однако продолжения я не предугадал. Ленка натуральная до такого бы в жизни не додумалась.

Мамзель Шевалье сперва сомкнула и вытянула ноги, а потом довольно быстро, будто стрелка компаса на иголке, повернулась и улеглась поперек меня. Что я разумею под «иголкой», народ понял.

Оказавшись в этакой позиции, она дотянулась руками до Любы, сдернула простыню и настежь распахнула на подруге халат. Та порывисто привскочила, уже мало чего стесняясь, и Любины ляжки оказались на плечах у Элен, а физиономия мамзель Шевалье уткнулась между ними, зашуршала, заворочалась, зачмокала… Мне осталось вытянуть руки и сперва осторожно, а потом поактивнее — благо не было возражений! — поглаживать Любе грудь. Как выглядела вся эта фигура со стороны — фиг поймешь, я лично затрудняюсь представить.

Дальнейшая возня (в балете оно называется, кажись, по-французски, па-де-труа) представляла собой сложную последовательность переползаний, скруток, объятий, а также всяких, скромно выражаясь, изъятий и засовываний. Запомнить ее во всех подробностях я ни в жисть не сумел бы. Что в этот период произносилось — лучше не вспоминать. С одной стороны — сплошной мат на три голоса, с другой — абсолютная бестолковщина, которую несли три совершенно неразумных языка.

Более-менее четко я запомнил лишь пару ситуаций, причем вырванных из общей череды событий. То есть сказать с полной достоверностью, что было до и после того, не сумею при всем желании.