Концерт уже начался, и мы, бесшумно пройдя по мягким ковровым дорожкам, пристроились в плюшевых креслах последнего ряда.

Прямой старик пел высоким, порой в речитатив переходившим голосом, и весь его облик - из неведомого и призрачного мира - и его песни - чужие, невесть в каком далеке придуманные и для кого сюда привезённые, - вызывали недоумение. Подчёркнутая одинокость его фигуры на большой сцене, грассирующая картавость, изысканная, почти карикатурная жестикуляция... что это?

После каждой песни раздавались одинокие хлопки.

– Типичное упадочничество, - сказала Вера Алексеевна, наша литераторша. Она говорила шёпотом, но слышна была даже в конце зала - я сразу узнал её голос.

– Декаданс, - ответила её соседка. Наша историчка говорить тихо вообще не умела.

Объявили антракт. Недружно захлопали сиденья. Людской ручеёк устремился в холодное позолоченное фойе: там торговали разливным пивом.

Фридман направился к сцене, обошёл её, приоткрыл незаметную дверцу, которая вела за кулисы; он опять ухватил меня за рукав и потянул за собой. Дорогу нам преградил пожилой крепыш в полувоенном кителе без знаков отличия - похоже, отставной офицер.

– Сюда нельзя!
– он выдвинулся и заслонил собой проход. Тон его указывал на привычку и умение повелевать и подчинять.

– Шаг влево, шаг вправо считается побегом!

– Конвой стреляет без предупреждения!

Фридман шёл, втянув голову в плечи.

В зимней предутренней мути вокруг него молча,

не глядя по сторонам,

маячили такие же, как он, заключённые.

Охранник стоял сбоку,

крепко сжимая обеими руками автомат.

Зэк поднял глаза

и встретился со злобным прищуром вохровца.

Он уже давно заметил,

что все охранники, где бы он с ними ни

сталкивался,

были всегда на одно лицо.

Иногда ему даже казалось,

что и в сорок втором, и в пятьдесят втором его

охраняли

одни и те же люди.

Я никак не ожидал, что Фридман взорвётся.

– Отфали!
– тихо, с решительной угрозой в голосе произнёс Maestro, и на его лице появилось выражение гадливости. Отставник растерялся и не ответил; он лишь беззвучно уставился на нас. Фридман брезгливо отодвинул его в сторону; тот, как ни странно, совсем не сопротивлялся. Мы прошли, и Фридман добавил - уже на ходу: - Шфаль!..
– полагая, очевидно, что этим всё объяснил - в ответ на моё молчаливое недоумение.
– Топтун! Сфолётш! Хер маршофий!..

В центре пустой сцены, на том самом месте, где застал его антракт, грустным воплощением одинокости возвышался артист. Он оставался таким же прямым, как и во время выступления, только лицо его было склонено к сложенным пригоршней ладоням, и он дышал в них, пытаясь вдохнуть тепло.

Прошло какое-то время, прежде чем он обратил на нас внимание. Его рассеянный взгляд скользнул по Фридману, который, скрытый тенью, был, очевидно, принят им поначалу за рабочего сцены. Потом певец ещё раз взглянул в нашу сторону и вновь отвёл глаза. Но что-то, по всей видимости, обеспокоило его. Он прищурился, покачал головой, как будто отгоняя навязчивое видение, и всё дышал, дышал в ладони.

Наконец, он нерешительно, будто зову повинуясь, двинулся в нашу сторону. Шаг... ещё шаг... и ещё. Глаза его сощурились, длинные пальцы рванулись вперёд, руки, плечи, шея, голова - вся тонкая фигура певца устремилась к нам; губы его шевельнулись:

– Mon Dieu... Боже мой... Бо-же-мо-ой!..

Фридман вышел из тени. Он молчал и неподвижно стоял перед артистом и лишь, не переставая, кивал и кивал и кивал в подтверждение безумной его догадки.

Тогда тишину сцены пронзил крик. Крик состоял из двух взрывов, разделённых промежутком недоумения, неуверенности, неверия, невероятности случившегося:

– Fried...-ma-ann!

И эхом - в ушах, в черепной коробке, под сводами сцены, над миром и временем:

– Fried!-ma-a-a-a-a-ann!

Оба с рыданиями бросились друг другу в объятия.

– Ваш сын может остаться не только без медали, - сказал маме Борис Григорьевич, - но и без аттестата зрелости.

Затем, понизив голос, хотя в кабинете не было посторонних, не было никого, кроме самого директора и моей мамы, он добавил:

– Ваш сын постоянно околачивается в кинотеатре... Там эта певица... Вы меня понимаете?..

– Я вас понимаю, - сказала мама и добавила дрогнувшим голосом:- Я вас отлично понимаю.

Вечером состоялся семейный совет.

В этом месте я не могу не сделать отступления, которое, как может

показаться, к моему повествованию отношения не имеет. Но в жизни всё

невероятным образом взаимосвязано; при, казалось бы, несомненной

материальности нашего существования вдруг обнаруживается не- или

над- реальная, необъяснимая, даже как будто "потусторонняя"