иррациональность бытия, без которой прервалась бы связь времён и всё

рухнуло бы в тартарары. Мне часто хочется оглянуться назад,

разобраться в том, кто я, отыскать причинность, благодаря которой на

пёстрой канве жизни вырисовался причудливый рисунок моей

единственной, ни на чью не похожей - судьбы.

Я вырос в провинциальном шахтёрском городке. В нём, конечно,

присутствовали все внешние атрибуты социалистического города:

кинотеатр, дворец культуры, музыкальная школа, драмкружок дворца

пионеров, литобъединение при редакции городской газеты. Я говорю об

этом без иронии или насмешки; напротив: слава Богу, что это было.

Какое счастье, что в наших - далёких от признанных культурных

центров - краях время от времени, словно добрые посланцы, появлялись

светлые люди, закинутые сюда - кто по несчастью, кто в результате

личного краха или преступлений режима, нередко проделавшие горький

путь, полный лишений и потерь - затем лишь, чтобы оставить

животворный след в судьбе случайно встреченного подростка. Уместно

здесь поразмышлять о предначертании, о миссии, о Высшем Промысле.

Было в нашем шахтёрском городе крупное, по нашим понятиям, учебное

заведение - горный техникум. Литературу в нём преподавал педагог по

фамилии Подкорытов, немолодой уже человек (к сожалению, не помню его

имени-отчества, а всего вернее - я этого и не знал).

Был он, кажется, из "лиц с административным ограничением мест

постоянного проживания".

Его ученики - будущие горные мастера, маркшейдеры, геодезисты - во

время классных занятий писали сочинения об образе положительного

героя - строителя светлой жизни и о прочей белиберде; иногда, между

делом, учитель читал своим питомцам стихи Тютчева, Блока,

Пастернака, а также, как я теперь понимаю - не называя, разумеется,

имён - и Ахматовой, и Гумилёва, и Мандельштама, и Цветаевой, и - кто

ведает, кого ещё. Мальчишками-студентами записанные в школьные, в

клеточку, тетрадки, стихотворные строки выходили из-под контроля и,

безымянные, устремлялись "в люди".

"Сейте разумное, доброе, вечное..."

Тамара Павловна Градская (мама популярного барда, певца Александра

Градского) руководила во дворце пионеров драмкружком. Выпускница

ГИТИСа, она не смогла принять приглашение и остаться во МХАТе

из-за мужа, Бори Фрадкина, инженера-механика; как и она, молодой

специалист, он был "инвалидом пятого пункта", загнанный по

распределению, несмотря на диплом с отличием, в нашу тьмутаракань, а

было это в недоброй памяти сорок восьмом, сорок девятом или

пятидесятом, не помню точно, да и не суть важно: они один другого

стоили. Ничего иного наш город не мог предложить начинающей, да так

и не начавшей талантливой актрисе, лишь неуправляемую кодлу

мальчишек и девчонок, обуреваемых необузданным самомнением и

переполненных дерзкими планами. "Мы покоряем пространство и время,

мы - молодые хозяева земли!", "Нам нет преград ни в море, ни на

суше!", "Молодым везде у нас дорога", "У нас ничего невозможного

нет", "Для нас открыты солнечные дали, горят огни победы над

землёй" - вот тот трескучий фон, на котором шло становление наших

личностей, вот он - групповой портрет моего искалеченного поколения.

Сколько прекрасных книг, не включённых в списки "рекомендуемых",

прочитали мы с Тамарой Павловной! Никто из нас, её благодарных

воспитанников, не стал актёром, и за это ей тоже спасибо, но мы

полюбили театр, музыку, книги, мы поверили в благородство и разум, у

нас прорезался слух и обострилось зрение, мы научились "отделять

зёрна от плевел".

(Умерла Тамара Павловна, не успев состариться - в 1963-ем, кажется,

году, в Москве, в подвальной коммуналке на Фрунзенской набережной,

куда семья её сумела вернуться после долгих лет - вроде бы и не

ссылки, но и не добровольного отсутствия. Мир праху её.)