Мария Николаевна узнала об аресте мужа 28-го февраля. Отец передал ей эту весть с значительным запозданием, потому что она лежала в тяжкой болезни после родов. Как только она оправилась, она собралась в Петербург. Первенца своего Николеньку она оставила по пути, в Белой Церкви, на попечение своей тетки графини Браницкой. В Петербурге, в начале апреля она имела с мужем то свидание в крепости, о котором упоминается в ее "Записках". Добилась она этого свидания не легко. Она написала Бенкендорфу, который ответил ей, в весьма теплых выражениях, соболезнуя судьбе своего бывшего школьного и боевого товарища, но относительно свидания не говорил ничего определенного. Тогда она обратилась с письмом к Государю. В наших бумагах была черновая этого письма; но была и другая черновая: брат Александр Николаевич пишет {45} Бенкендорфу, от имени матери и своего, просьбу о том, чтобы свидание не было разрешено, - мать и брат боятся за здоровье Марии Николаевны, но, прибавляют они, если будет разрешено, то пусть предварительно граф Орлов повидает Волконского и возьмет с него слово, что он не только не будет удерживать жену, по потребует, чтобы она немедленно возвращалась к своему ребенку. По-видимому, так все и произошло. Письмо Бенкендорфа от 12-го апреля, а 23-го княгиня пишет мужу: "Я уезжаю завтра, раз ты этого желаешь". Достойно замечания, что черновые обоих писем к Бенкендорфу, т. е. просьба о свидании и просьба о том, чтобы свидание не было разрешено, писаны одной рукой, - рукой Александра Николаевича Раевского...

Мария Николаевна вернулась к своему Николеньке в Александрию, усадьбу графини Браницкой при Белой Церкви. Здесь она ожидала исхода суда над государственными преступниками. Здесь же был в это время брат ее Александр Николаевич, окружавший бдительным вниманием ее переписку в напрасной надежде разбить ее намерение следовать за мужем.

Семьи осужденных до самого последнего дня оставались в неведении относительно участи несчастных своих родственников. Волконские до последней минуты не теряли надежды. Есть письмо княгини Софьи Григорьевны к матери, в котором она строит планы о том, в какую комнату они поместят Сергея, когда он будет выпущен из крепости. Но оснований к той или другой надежде не было никаких; никто не смел замолвить слова; старуха княгиня боялась дыхнуть и только исполняла совет Императрицы - берегла себя. Наконец, числа 15-го июля Екатерина Николаевна Орлова пишет сестрам: "Императрица сказала княгине {46} Волконской, что Сергей останется жив". Это оказалось наибольшее, на что можно было надеяться.

Приговором Верховного Суда Волконский, причисленный к первой категории, был осужден на смертную казнь отсечением головы; высочайшей резолюцией, смягчавшей все степени наказания всем ста двадцати одному преступнику, смертная казнь заменена двадцатилетней каторгой и пожизненным поселением. Пяти человекам, верховным судом поставленным вне категорий и присужденным к четвертование, четвертование заменено повешением.

В чудное июльское утро одна фрейлина, гуляя по Царскосельскому парку, остановилась на берегу пруда: на той стороне Император Николай I играл со своим пуделем, бросал в воду свой платок, пудель кидался в воду, выносил и возвращал... В это время подходит к государю адъютант и что-то докладывает. Николай I бросает и пуделя и платок и быстрыми шагами возвращается во дворец: ему было доложено, что в ту ночь приведен в исполнение смертный приговор над пятью из декабристов... Известен случай с Рылеевым, - у него оборвалась веревка; его вздернули вторично. Между двух повешений к нему вернулся дар речи. И вот тут разногласие, - что он сказал? По одним источникам он сказал: "Подлецы, даже повесить не умеют". По другим он сказал: "И веревки порядочной в России нет". По свидетельству Марии Николаевны он сказал: "Я счастлив, что дважды умираю за отечество". Кому верить? Скажу, что это, пожалуй, не важно, - что он сказал. Он, может быть, ни одной из трех фраз не сказал; но важно, что и кому можно приписать. И {47} вот почему последнее изречение наиболее ценно, ценно, как определение человека.

Другая картина из той же страшной ночи: вокруг пяти виселиц гарцующий на коне генерал Чернышев; сабли, которые ломают над головами коленопреклоненных, раздетых офицеров; ордена, летящие в костер...

Всякая власть всегда карала и, конечно, будет карать тех, кто против нее восстает. Здесь разница только в степени строгости и в масштабе ее применения. Это разница, так сказать, количественная. Но есть и качественная разница, проявляющаяся в том, как закон применяется. Здесь имеет значение большее или меньшее соблюдение общечеловеческих требований. В конце концов смертная казнь всегда останется смертною казнью, и сухость ее ничем не смягчить, но жестокость ее увеличить всегда можно. И вот, в этом сказывается уровень человечности той власти, которая ее применяет: все то глумление и издевательство, сопровождающее осужденную жертву до того страшного порога, за которым наступает настоящее равенство людей. Долго нам казалось, что жестокость кары декабристов не может быть превзойдена ...

Княгиня Мария Николаевна томилась в невозможности выехать так скоро, как бы хотелось; и материальные вопросы, и всякие формальности, и приставания родных... Уже осень наступала, а она все еще была в Белой Церкви. 2-го сентября Николай Николаевич пишет ей, что один приезжий из Иркутска встретил "несчастных" под Екатеринбургом, что он видел Волконского "ни в чем не нуждающегося". Тут же поздравляет "Сонюшку" фрейлиной: коронация принесла ему это утешение...

Наконец, 9-го октября она {48} выехала. Мать и сестра приехали, чтобы проводить ее до Яготина, полтавского имения Репниных. Здесь прожили последние две недели вместе, и, наконец пробил последний час: мать и сестра должны были ехать домой. Племянница Марии Николаевны, княжна Варвара Николаевна Репнина, присутствовавшая при отъезде из Яготина Раевских дам, в прелестных своих неизданных записках говорит "Leurs adieux furent dechirants". ("Их прощание было душу раздирающее".)

Полна тревоги ехала княгиня в Петербург. Получит ли она разрешение на отъезд в Сибирь? Как отнесутся к ней власти? Как отнесутся те из родственников мужа, которых она еще не знала? Наконец, самый мучительный вопрос, разрешат ли ей взять с собой ребенка? Если не разрешат, к кому она его пристроит? Полна тревоги ехала княгиня, а между тем полны прелести и радости ее письма с пути, озаренные улыбкой Николеньки. Путешествие, хотя и тягостное по цели, протекало с приятностью: Николенька, перенес его прекрасно и был весел всю дорогу. Одно только печалит княгиню: она все хочет его заставить сказать "папа", а у него все выходит "мама". Зато, когда он смеется, ее радость не знает границ, ее дорожная карета озаряется светом ... Все это читает в своем сибирском заточении Сергей Григорьевич, на всех этих письмах помечено его рукой: "Получено такого-то числа. Благодатский рудник"...

Числа 10-го ноября Марии Николаевна приехала в Петербург и остановилась в доме свекрови на Мойке у Певческого моста, в той самой квартире, где одиннадцать лет позднее умирал Пушкин.

{49}

VI.

Мы подошли к самому трепетному моменту в трепетной жизни Марии Николаевны. Все, что было высокого и нежного в ее природе, все, что было лирического в ее характере и драматического в ее положении, все сгустилось, сосредоточилось в пределах этих нескольких недель, проведенных ею в Петербурге перед отъездом в Сибирь.

Центральная фигура этого момента - маленький Николенька. Жгучей болью проходить через все письма того времени вопрос об этом ребенке. Николай I не позволил женам декабристов, отъезжавшим за мужьями, взять с собой своих детей: дети, родившиеся в России, должны были оставаться в России. Может быть, это был со стороны Государя тактический прием, средство воспрепятствовать отъезду жен. Так же смотрели на дело и родственники, они надеялись, что мать возьмет верх над супругой.

Княгине Волконской никто из сестер и братьев не сказал, что прекрасно ехать за мужем, но все говорили, что жестоко покидать сына. Между тем, в одном из первых писем к отцу она говорит: "Мой сын счастлив, мои муж несчастен, - мое место около мужа". Много мужества, стойкости и терпения пришлось Марии Николаевне выказывать впоследствии, в течение всей жизни, но никогда обстоятельства не предъявляли ей таких требований, как в эту страшную минуту отъезда.