Патриарх кивнул и повелел Васюте подойти ближе.

– А поведай, сыне, что держит землю?

– Вода высока, святый отче.

– А что держит воду?

– Камень плоск вельми.

– А что держит камень?

– Четыре кита, владыка.

– Похвально, отрок, зело похвально. А горазд ли ты в грамоте? Подай ему псалтырь, Мефодий.

Васюта принял книгу, оболоченную синим сафьяном, и бегло начал читать.

– Довольно, сыне. Прими мое благословение.

Сложив руки на груди, Васюта ступил к патриарху, пал на колени. Иов высоко воздел правую руку.

– Во имя отца и сына и святого духа!
– истово промолвил он и, широко перекрестив, коснулся устами Васютиной головы.

В тот же день отобранных патриархом ставленников рукополагали в священники.

Из храма Васюта Шестак вышел отцом Василием.

ГЛАВА 6

СКИТ

Луч солнца, пробившись через густые вершины, пал на лицо. Болотников проснулся, поднял голову. Васюта лежал рядом и чему-то улыбался во сне.

– Вставай, друже. Пора.

Васюта очухался не сразу, а когда наконец открыл глаза, то по лицу его все еще блуждала улыбка.

– Эх-ма... Погодил бы чуток. Такое, брат, привиделось, - потягиваясь, весело проговорил он.

– Аль где на пиру был?

– Пир что... С Парашкой провожался. Вот бедовая!

Васюта тихо рассмеялся и опустил ладони в траву, облитую росой. Умыл лицо.

– Экая благодать седни... Не полегчало, паря?

– Кажись, получше, - ответил Иванка, хотя чувствовал во всем теле слабость.

В лесу тихо, покойно. Над беглецами распустила широкие ветви матерая ель; под нею росли две тоненькие рябинки, упираясь кудрявыми макушками в колючие лапы. Минет налетье-другое, и будет им тесно, не видать рябинкам ни солнца, ни простора: могучая ель навсегда упрятала их в свое сумеречное царство. А чуть поодаль ель переплелась вершиною с красною сосною, слилась с нею в единый ствол, породнясь навеки.

– Чуден мир, друже. Глянь, - повел рукой Иванка.

– Чуден, паря, - поддакнул Васюта, разматывая котому.
– Давай-ка пожуем малость.

Доели хлеб и мясо и побрели по замшелому лесу; кругом гомонили птицы, радуясь погожему утру.

– Дорогу ведаешь?
– спросил Иванка.

– Не шибко, - признался Васюта.
– Айда на восход, а там, версты через три, должны на ростовскую дорогу выйти.

Шли неторопко: лес стоял густой и коряжистый.

– Много о себе вчерась сказывал, да токмо о ватаге умолчал. Пошто к Багрею пристал?

– А к Багрею я и не мнил приставать. Он меня сам в полон свел.

– Это где же?

– Из Москвы я с торговым обозом возвращался. Аглицкие купцы везли кожи на Холмогоры, а обозников они в Белокаменной подрядили. Вот и я с ними до Ростова. А тут ватага нагрянула. Купцов и возниц перебили, а меня оставили.

– Чем же ты Багрею поглянулся?

– Из Москвы-то я батюшкой вышел. На телеге в скуфье да в подряснике сидел, вот и не тронули лихие, Нам-де давно попа не доставало, грешные мы, будешь молиться за нас, да усопших погребать по христианскому обычаю, нельзя нам без батюшки. Поначалу стерегли накрепко, из подклета не выпускали, а потом малость волюшки дали, стали на разбой с собой брать. Противился, да куда тут. Багрей все посмеивался: "Али без греха хочешь прожить? Не выйдет, отче, в моей ватаге ангелов не водится. Бери топор да руби купчишек. А грехи свои потом замолишь". Пытался бежать, да уследили. Одного лихого шестопером31 стукнул, тот замертво упал. Хотели в волчью клеть кинуть, да Багрей не дал. Мне, говорит, поп-убивец вдвойне слюбен. Седмицу на цепи продержали, а потом вина ковш поднесли и вновь на татьбу взяли. Веселый стал, дерзкий. Купца топором засек. После хмель вылетел, да уж поздно, мертвого не воскресишь. А Багрей еще пуще смеется: "Душегуб ты, батюшка, государев преступник. Купчина царю Федору соболя вез, а ты его сатане в преисподню. Негоже, батюшка. Отныне и стеречь не буду. Что татя в железах держать?" Но сам все же упредил: "А коли уйти надумаешь - патриарху грамоту отпишем. У него истцы покрепче земских, разом сыщут, и не выдать тебе бела света. Так что, отче, бежать тебе некуда". Я после того подрясник на кафтан сменил, осквернил я попову одежу. А вскоре тебя в яму кинули, вот и весь сказ.

– Не заробел уйти?

– А чего робеть. Ужель средь лихих жить? Багрей чисто упырь, родной матери не пожалеет. Страшный человек!

– Верно, друже. Легче со зверем повстречаться... А теперь куда?

– Покуда в Ростов. Схожу в Угожи, старцам повинюсь, нельзя мне теперь в батюшки. По Руси подамся, а может, с тобой пойду. Сам-то далече ли?

– Далече, друже... Где ж дорога твоя? Тут самое разглушье.

– Никак, заплутали, Иванка.

Лес стоял сплошной стеной - дремучий, дикий.

– Забрели, однако, - присвистнул Иванка.

– А, может, напрямик?
– предложил Васюта.

– Нет, друже. Давай-ка примем вправо.

Прошли еще с полверсты, но лес не редел и, казалось, становился все сумрачней и неприступней. Чуть поодаль громко ухнул филин. Васюта вздрогнул, перекрестился.

– Сгинь, нечистый!

Теперь уже взяли влево, но вскоре Васюта остановился.

– Зришь сосну горелую? Должно, Илья стрелу кинул. Опять сюда пришли.

– Были мы тут, - кивнул Иванка.

– Леший нас крутит, лесовик, - понизил голос Васюта и вновь осенил себя крестом. Огляделся, скинул котомку и принялся разматывать кушак с зипуна.

– Ты чего, друже?

– Как чего? Аль не знаешь, - перешел на шепот Васеюта, скидывая зипун.
– Слышь, ухает. То не филин, лешак в него обернулся.

Снял рубаху, вывернул наизнанку и вновь одел; то же самое он сделал и с зипуном. Затем перекрестил лес на все четыре стороны, приговаривая:

– Отведи, господи, нечистого! Помоги рабам твоим от лесовика выбраться. Помоги, господи!