– Ступайте за мной, чада.

У старца - переметная сума с пучками трав, на ногах лапти-шелюжники34. Повел парней вперед, в самое непролазное болото.

– Да куда же ты, дед!
– воскликнул Васюта.
– Там же сплошь трясина. Не пойду!

– Не дури!
– осерчал старец.
– Не выбраться тебе из болота. А ежели сумленье имеешь - не ходи. Проглотит тебя ходун.

– Не гневайся, старче. За тобой пойдем, - проговорил Иванка.

– Ступайте за мной вослед, - молвил отшельник и больше не оглянулся.

Шли долго, осторожно, мимо трясинных окон, где жижа заросла тонкой зеленой ряской, мимо коварных булькающих зыбунов, поросших густой тернавой. Ступи мимо - и тотчас ухнешь в адову яму, откуда нет пути-возврата.

Затем потянулись высокие камыши, через которые продирались еще с полчаса, а когда из них выбрели, взору Иванки и Васюты предстал небольшой островок в дремучей поросли.

– Здесь моя обитель, - сказал отшельник.

Несколько минут шли глухим лесом и вскоре очутились на малой поляне, среди которой темнел убогий сруб, с двумя волоковыми оконцами. Старец снял у порога суму, толкнул перед собой дверь и молча шагнул в келью.

Болотников устало привалился к стене, осунувшееся лицо его было бледно, в глазах все кружилось - и утлая избушка с берестяной кровлей, и вековые ели, тесно сгрудившие поляну, и сам Васюта, в изнеможении опустившийся на землю.

Назарий вышел из сруба и протянул Болотникову ковш.

– Выпей, отрок.

Иванка жадно припал к ковшу, а старец окинул его долгим взором и промолвил:

– Боялся за тебя. Недуг твой зело тяжек. Ступай в обитель.

Обернулся к Васюте.

– Заходи и ты, отрок. Встанешь со мной на молитву.

В келье сумрачно, волоковые оконца скупо пропускают свет. Назарий уложил Болотникова и запалил лучину в светце. В избушке - малая печь, щербатый стол, поставец, лавки вдоль стен, в правом углу - темный закоптелый лик Богоматери, у порога - лохань и кадка с водой.

– Помолимся, чадо, - сказал отшельник, опускаясь перед иконой на колени.

– О чем молиться, старче?

– Никогда не пытай о том, отрок. Душе твоей боле ведомо. Молись! Молись Богородице.

Васюта встал рядом, помолчал, а потом надумал просить пресвятую деву Марию, чтобы смилостивилась и ниспослала здоровье "рабу божьему Ивану".

После истового богомолья Назарий неслышно удалился из кельи, в Васюта подсел к Болотникову.

– Старец-то - чисто колдун... Как тебе, паря?

Болотников открыл слипающиеся глаза, облизал пересохшие губы.

– Подай воды.

Васюта метнулся было к кадке, но его остановил возникший на пороге отшельник.

– Водой недуг не осилишь. Буду отварами пользовать.

В руках старца - продолговатый долбленый сосуд из дерева.

– Выпей, чадо, и спи крепко.

Иванка выпил и смежил тяжелые веки.

ГЛАВА 7

ОТШЕЛЬНИК НАЗАРИЙ

Проснулся рано. Возле похрапывал Васюта, а из красного угла, освещенного тускло горевшей лучиной, доносились приглушенные молитвы скитника. Когда он воздевал надо лбом руку и отбивал земные поклоны, по черной бревенчатой стене плясали причудливые тени. Вновь забылся.

– Проснись, чадо.

Иванка открыл глаза, перед ним стоял старец с ковшом.

– Прими зелье. На семи травах настояно.

Иванка приподнялся, выпил.

– Ты лежи, лежи, чадо. Сон и травы в недуге зело пользительны.

Назарий положил легкую сухую ладонь на его влажный лоб и сидел до тех пор, пока Иванку не одолел сон.

Минула еще ночь, и Болотникову полегчало; старец дозволил ему выходить из кельи.

– Наградил тебя господь добрым здравием. Иному бы и не подняться. Чую, нужен ты на земле богу.

– Спасибо, Назарий. Травы твои и впрямь живительны.

– Не мои - божьи, - строго поправил отшельник.
– Все вокруг божье: и травы, и леса, и ключ-вода, кою ты жаждал. Молись творцу всемогущему...

Васюта оба дня ходил на охоту; добыл стрелой трех глухарей и дюжину уток. Потчевал мясом Иванку, тот ел с хлебом и запивал квасом. Назарий же к мясу не притронулся.

– Чего ж ты, дед? Пост еще далече.

Скитник сердито нахмурил брови.

– Не искушай, чадо. Не божья то пища.

Иванка доел ломоть, сгреб крошки со стола в ладонь, кинул в рот и только тут спохватился, с удивлением глянув на отшельника.

– Слышь, Назарий. Чьим же ты хлебом нас угощаешь?

– Божьим, отрок, - немногословно изрек старец и вновь встал на молитву.