Мадмазель Таранка, встревоженная, испуганная, подбежала к Пашке. Она поняла, что он и есть старший.

– Мсье, мсье, говорила она и трогала Пашку за рукав. Виновато улыбаясь, она поглядывала на ребят, как бы спрашивая, как зовут этого отважного юношу.

Кто-то догадался и подсказал:

– Пашкой его зовут.

Мадмазель Таранка коснулась тонком рукой Пашкиного плеча:

– Мсье Пашка, мсье Пашка...

Она силилась что-то подсказать, сыпала непонятной французской речью, и Пашке надоело.

– Переведи ребятишек в подпал, - скомандовал он и строго спросил у Мадмазель Таранки: - Подвал у вас есть?

Но та не поняла и опять залопотала по-своему. Пашка махнул рукой.

Бандиты стали ломиться и в другую дверь, со двора.

– Открывай, душу вытрясем!
– гремел за дверью голос, и Пашка догадался, что это кричал сам Чирва, главным бандюга.

Потом послышался их разговор:

– Микола, они оттуда двери подперли.

– А ты рубай!
– И с новой яростью застучали по дверям топоры.

Приютские ребятишки заплакали еще громче, и Пашка растерялся, не иная, как успокоить малышей.

– А ну, не распускать слюни! прикрикнул он.
– Таскайте мебель!

Грозный окрик подействовал на детишек. Они дружно, как муравьи, принялись таскать к дверям кто стул, кто одеяло, кто красивым кувшин, расписанный цветами, и складывали в кучу. Вот уже целая гора вещей выросла у двери, едвa не достигая потолка. На самой верхотуре стоял Володька Дед и принимал, что ему подавали. Пашка тожe взобрался нанерх и оттуда крикнул в прорубленную бандитами щель:

– Эй, уходите, а то стрелять буду!

– Мы из тебя сейчас котлету сделаем.
– раздался в ответ сиплый голос.

Пашка выставил дуло стариковсой берданки и выстрелил в темноту. За дверью послышался разговор:

– Микола, они стреляют.

– А ну, подавай солому, мы их зараз поджарим.

Уже была изрублена в щены одна створка двери, трещали петли на второй, но вход надежно преграждала баррикада! Иногда она, сотрясаясь от ударов, начинала шататься. Казалось, вот-вот рухнет героическая Пашкина оборона, бандиты ворвутся в дом, но Пашка держался крепко.

Бандиты были взбешены, а может быть, они чувствовали, что со стороны рудника придет помощь осажденным, поэтому торопились взломать двери и проникнуть в дом.

Ребята стойко оборонялись. Но вдруг затрещала ставня, и в окне показался усатый бандит в капелюхе, может быть, сам Чирва. Володька Дед подхватил медного Иисуса и метнул им в грабителя. Пашка разрядил в бандита второй патрон. Тот упал; зазвенел оброненный топор. Вслед за первым налетчиком показался второй. Он спрыгнул с подоконника и, прежде чем Пашка успел зарядить ружье, рубанул его топором по плечу. Верка закричала, а Володька Дед выхватил у нее кочережку и, крякнув, ударил бандита по затылку. Тот склонился на колено, обхватив голову руками, и медленно свалился на пол.

А Пашка Огонь лежал среди разбросанных обломков мебели, обливаясь кровью. Он зажимал рукой рану, но кровь сочилась сквозь пальцы, текла по разорванному рукаву.

Упал боевой дух защитников. Малыши при виде крови в ужасе разбежались. Мадмазель Таранка сложила руки на груди и приготовилась принять смерть. Но бандиты почему-то молчали, прекратили штурм дома. Вдали послышалась перестрелка. В разбитом окне показался Мишка Аршин и радостно закричал:

– Хлопцы, выходите, наши пришли!

Немало времени и труда потребовалось отряду красногвардейцев, чтобы разобрать баррикаду и войти в дом.

Председатель ревкома стоял над раненым братишкой, окруженным приютскими детьми. Разговаривая каждый на своем языке, малыши плакали, но уже не от страха, а от жалости к благородному и грозному своему защитнику мсье Пашке.

А он, шахтерский сын, лежал бледный от потери крови. Мадмазель Таранка примчалась с пузырьком йода, с бинтом, опустилась перед ним на колени и, осторожно перевязывая рану, лопотала что-то по-французски матерински-ласковое. Может быть, она восхищалась Паншиной волей или выражала удивление, почему этот бедный русский мальчик шел на смерть за них, совсем чужих ему людей? А может быть, она разговаривала с собой и уже не ругала "варварскую страну" Россию, а благодарила ее... Кто знает, что говорила воспитательница детского приюта, только, закончив перевязку, она склонилась над Пашкой и легонько погладила теплой ладонью его высокий бледный лоб.

Пашка лежал, закрыв глаза, а доблестное его воинство, изорвавшее в бою и без того драную одежонку, стояло над своим командиром в молчаливой верности.

– Расстелите на полу шинель, понесем его на руках, - сурово проговорил Петр.

Пашка открыл глаза, поглядел на всхлипывающую Верку, на столпившихся приютских ребятишек, узнал брата и глубоко вздохнул.

– Петро, ты им здесь коммуну сделай, - сказал Пашка, передохнул и продолжал: - Коммуну устрой международным детям, чтобы они больше не играли на музыке "Боже, царя храни"...