– Люба! Ты погоди так сурово. Ты никому не говори... про пиво. Захаров упросил. А тут, сама понимаешь, возникнет лишний разговор. Ты ведь девчонка башковитая.

Любе надо было бы рассказать об этом сразу, а она не рассказала. Пожалела Кешку. А Захаров напился во время смены, видно, закурил и бросил горящую спичку. Вот буровая и сгорела. Потом, когда она всем рассказала, что Савушкин возил водку Захарову, то он обозвал ее предателем. Вот такие дела, брат. А суд будет завтра. После суда я тебе напишу. Отец".

* * *

Рита стирала дома белье, потом гладила, потом читала книжки. От Глеба письма не было - видно, еще суд не состоялся. А может быть, погода нелетная, и поэтому нет писем.

На море второй день бушевал шторм. Купаться было нельзя, волны захлестывали пляж, они разбивались о камни и падали на набережную мелким дождем.

Павлик бегал под этим дождем.

– Нехорошо, - сказал старшина Нанба.

– Что нехорошо?
– удивился Павлик.

Опять этот Нанба придирался к нему.

– Это не замечание.
– Нанба даже улыбнулся.
– Дружеский совет. Нехорошо так долго бегать под этим дождем. Вода холодная, можно простудиться.

– Что вы!
– ответил Павлик.
– Вода теплая. У нас летом в Енисее вода в десять раз холоднее, и то я купаюсь.

– Значит, ты издалека, из Сибири?

– Из Сибири. У меня мать и отец геологи.

– Ай-ай-ай!
– сказал Нанба.
– Такая красивая женщина - и вдруг геолог.

– А что же тут особенного?
– спросил Павлик.

– Ничего особенного. Многие считают, что красивые женщины не умеют работать, - сказал смущенно Нанба.
– Отсталые люди.

– Воюет мантия, - сказал Павлик и кивнул на море.

– Что ты сказал?
– переспросил Нанба.

– Мантия, - говорю, - воюет.

– А...
– сказал Нанба.
– Что это еще за мантия?

– На глубине пятнадцати километров в земле находится расплавленная масса. Ее температура около двух тысяч градусов жары. И она иногда начинает там бушевать. Ну и тогда на морях начинаются штормы или ураганы или вдруг вулканы извергаются. Когда я вырасту большой, мы с отцом, - Павлик на секунду замолчал, - и с матерью тоже будем заниматься глубоким бурением, чтобы открыть тайну мантии.

Мимо них прошел Валентин Сергеевич. Павлик поздоровался с ним.

– Между прочим, этот гражданин мне определенно не нравится, - сказал Нанба.

– Почему?
– спросил Павлик, хотя и ему "этот гражданин" совсем не нравился.

– Человек, который каждый год приезжает на курорт "соло", то есть один, не вызывает у меня восхищения. Где его жена и дети? Нехорошо, если человек думает только о своей персоне.

Когда Павлик прибежал домой, то застал у них Валентина Сергеевича.

– Валентин Сергеевич, - сказала Рита, - приглашает нас в кино. Быстро переоденься и пойдем.

Павлик посмотрел на человека "соло". Он был одет в модные узенькие брюки и в белую шуршащую рубашку, а на шее у него был повязан черный платок. Он был высокий, с сильными руками. Но Павлик смотрел на него, а видел отца. В старом костюме, в котором он ходил в будни и в праздники. У него никогда не было лишних денег, потому что лишние деньги все эти десять лет он откладывал на свои экспедиции в тайгу.

– Ну что же ты тянешь?
– сказала Рита.
– Собирайся быстрее.

– Я не пойду в кино.
– Он хотел сказать матери, что ему совсем не хочется идти в кино с Валентином Сергеевичем, но побоялся прямо сказать так и добавил: - Лучше я посижу дома, а потом схожу на почту.

Валентин Сергеевич промолчал. В общем, ему-то было все равно, пойдет Павлик с ними в кино или не пойдет.

– Я не стану тебя уговаривать, - сказала Рита.
– Если хочешь, сиди дома.

И они ушли - Рита и Валентин Сергеевич.

* * *

На почте Павлик получил наконец письмо от отца. Письмо было очень длинное, и Павлик долго его читал.

"Суд над Савушкиным и Захаровым состоялся и принес много огорчений, писал Глеб.
– Захарова уволили с работы и исключили из экспедиции, а Савушкину сделали хорошее внушение. Ну, в общем, я сейчас тебе опишу все подробнее, чтобы ты сам во всем разобрался.

В тот день я встал рано утром, волновался перед судом: Кешку мне было жалко. Он последние дни убегал от меня и Любы. Встал я и пошел в столовую. А там в окне, где выдают вторые блюда, работает Кешкина мать - Анна Семеновна Савушкина. Раньше она всегда встречала меня приветливо и старалась побольше положить еды. Даже неудобно было, столько она накладывала мне еды. Целую гору моей любимой жареной картошки.