Надя сразу узнала, что теперь они остались вдвоем. Филипп перестал смеяться.

– А где Аннушка сейчас?
– Надя спросила вполголоса и водила пальчиком по краешку блюдца. Филипп промолчал. Насупился.

– Говорится только: рабочий класс, за рабочий класс... Разговор все.

Надя остановила палец.

– Почему же? Идут же люди...

– А идут, так... так, - Филипп встал, - мой посуду и все тут.

Филипп отшагнул раз и два, отвернулся и стал скручивать папиросу.

Надя не шевелилась. Время стало бежать, и Филипп чуял, как оно промывает между ними канаву. Вдруг обернулся.

– Да что ты? Голубушка ты моя!
– И уж обнял стул за спинку и тряхнул сильно, так что Наденька покачнулась.
– Да размилая ты моя! Я ж попросту, по-мужицки, сказать. Да ты что, в самом деле, что ли? Ведь верное слово. Шут с ней, с посудой этой! Да я ее побью, ей-богу!

Надя чуть улыбнулась.

– Ей-бога!
– крикнул радостно Филипп, схватил чашку и шмякнул об пол. Сунулся к другой. Надя отвела руку.

– Да что ты, да вот он я!
– говорил Филипп и уж взял крепко за плечо, через кофточку, горячими пальцами. Совсем руки какие-то особенные и как у зверя сила. И у Нади дунула жуть в груди, какой не знала, дыхание на миг притаилось. Ничего не разбирала, что говорил Филипп, как будто не по-русски говорил что-то. И Надя неловко уперлась ладонями в Филькину руку, и все говорили губы:

– Не надо... не надо... не надо...

А под колена прошла рука, и вот Надя уж на руках, и он держит ее, как ребенка, и жмет к себе, и Надя закрыла глаза.

Шаг

ПЕХОТА шла по пустой улице - одни темные фонари. Дробь шага ровной россыпью грохала по каменьям. Прапорщик запаса вел роту мимо запертых домов. Солдаты косились на дома. Прапорщик сошел с тротуара и пошел рядом с людьми. Рота все легче и легче стучала и стала разбивать ногу - не дробь, а глухой шум. Штыки стали стукать друг о друга, и солдаты стали озираться, прапорщик вскинул голову, обернулся и резко подкрикнул:

– Ать, два, три!.. ать, два, три!.. ать, два!.. Рота ответила твердым шагом.

– Тверже ногу!
– крикнул прапорщик в мертвой улице. Рухнул шаг и раз и два. И снова уж глухой топот - идут и "не дают ноги".

– Ать!
– крикнул последний раз прапорщик, будто икнул, и не стал подсчитывать.

Лопнул пузырьком где-то справа револьверный выстрел. Шаг роты стал глуше, и вдруг один задругам треснули винтовочные - как молотком в доску дам! дам! дам-дам! И далекий крик завеял в улицах - рота совсем неслышно ступала. И крик ближе, и слышен справа топот в темноте, и вдоль улицы справа:

– Держи! Держи!

– Тра-а!
– сыпанул справа выстрел.

– Стой! Стой!
– крикнул прапорщик. Стала рота. А те бежали, и криком и топотом осветилась темная улица.

– Держи!
– крикнул прапорщик, а быстрые шаги споткнулись в темноте. Упал, и вот снова затопали, вот из улицы тяжелым градом топот, и щелкнул затвор, и голос хриплый:

– Кто есть? И что ж вы... сволочи... смотрели! Бежал!.. Рот разинули! Бычки!

– Что? Ты кто? Поди сюда!
– прапорщик широким шагом пошел вдоль фронта на тротуар.

Но шаги в темноте уж топали дальше, и куда-то вкось мимо роты раскатился в улице выстрел.

Прапорщик отдирал застежку кобуры, вытащил наган и выпалил вдогонку. Выпалил, подняв на аршин выше. В это время из-за угла тяжелым шагом выбежал еще человек.

– Стадничук, держи!
– заорал прапорщик.
– Первый взвод ко мне!

Сорок ног рванули с места.

– Ты давай винтовку! Давай же, сука!
– кричал солдат.

– Да я ж городовой, братцы, очумели?

– Арестован!
– рявкнул прапорщик и рванул из рук городового винтовку.
– С нами пойдешь, марш! Первый взвод, стройсь! Рота-а! шагом... арш!

Рухнул шаг, и бойко пошла рота.

– Ругаться, мерзавцы, воинскую часть ругать, а?

– Какого участка!
– кричал в темноте прапорщик.
– Вот мы в Московский и идем. Номер твой, сукин сын! Рота рубила шаг.

– Тебя на штыки поднять надо, знаешь ты это?

По роте прошел веселый шум.

А в улицах было пусто, и рота снова стала слышать свой шаг. Черные дома мертвыми уступами стояли как наготове, и снова ослаб солдатский шаг.

Прапорщик не командовал, люди сами кашей повалились в ворота участка, в темный двор; в полуподвале горели на стенке два керосиновых фонаря, от них казалась темнота еще гуще, и люди, войдя в подвал, только шептались и никто не топнул.

– Пожалуйте со мной, - Вавич тронул впотьмах свой козырек и пригласил рукой. Прапорщик не видел.

– Кто такой?
– спросил прапорщик вполголоса. Но в это время из дверей подвала хриплый, с ругательной слезой, голос крикнул:

– Да скажите, господин надзиратель, нехай меня пустют, когда арестовали без права при исполнении. Да стой, не держи, у меня шинель тоже казенная!

– Да, - сказал прапорщик и откашлялся для голоса.
– Тут вот, черт его, ругался, ругал воинскую часть - городовой. Ваш это будет? А то сдам в комендантское.