Когда гроб проплывал мимо, взгляды их на миг встретились. За гробом, опустив глаза, шла Астрид Монсен, мужчина средних лет с внешностью бухгалтера и три женщины — две пожилые, одна молодая — в цветастых юбках. В такт громким всхлипываниям и причитаниям они картинно закатывали глаза и заламывали руки.

Харри, стоя, дождался, пока маленькая процессия покинет церковь.

— Забавные они все же, эти цыгане, а, Холе?

Слова эхом отозвались в опустевшем зале. Харри обернулся и увидел улыбающегося Иварссона в темном костюме и при галстуке.

— Когда я был еще ребенком, у нас был садовник цыган. Урсариец, знаешь, из тех, что водят медведей. Звали его Йозеф. Постоянные песенки, разные там смешные проделки, шуточки. Однако что касается смерти… Видишь ли, со смертью у них более сложные отношения, чем у нас. Цыгане испытывают настоящий ужас перед муле — мертвецами. Они верят, что те оживают. Йозеф, например, ходил к одной женщине, которая должна была отгонять их от него. Они верят, что лишь некоторым женщинам это под силу. Ладно, пошли.

Иварссон будто бы невзначай взял Харри под руку; тому пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы не попытаться вырваться. Они вышли на паперть. Шум транспорта на Киркевейен заглушал звон колоколов. На Шёнингс-гате большой черный «кадиллак» с открытой задней дверью поджидал похоронную процессию.

— Они повезут гроб в Западный крематорий, — сказал Иварссон. — Кремация усопших — один из обычаев, который они привезли с собой из Индии. В Англии они сжигают умершего прямо в его фургоне, правда, теперь им запретили сжигать с ним вместе его вдову. — Он усмехнулся. — А вот кое-что из своего добра они с собой забирают. Йозеф рассказывал, что в Венгрии родные одного мастера-подрывника положили к нему в гроб сбереженный им динамит и весь крематорий разнесло на куски.

Харри достал пачку «кэмела».

— Я знаю, почему ты здесь, Холе, — не переставая улыбаться, продолжал Иварссон. — Пытаешься улучить момент, чтобы поболтать с ним, не так ли? — Иварссон кивнул на высокого худощавого человека в похоронной процессии. Он вышагивал медленно и чинно, а остальные чуть не бежали, чтобы поспеть за ним.

— Это его зовут Расколь? — спросил Харри, взяв сигарету.

Иварссон кивнул:

— Он ее дядя.

— А остальные?

— Они утверждают, что знакомые.

— А члены семьи?

— Они не признавали покойную.

— Как это?

— Это версия Расколя. Цыгане — патологические лгуны, но то, что он говорит, вполне совпадает с рассказами Йозефа об их нравах.

— И какие у них нравы?

— Честь семьи для них превыше всего. Потому-то она и стала отверженной. Если верить Расколю, то в четырнадцать лет она в Испании вышла замуж за грекоговорящего цыгана-гринго, однако в день свадьбы сбежала с гадзо.

— Гадзо?

— Не цыганом. С моряком-датчанином. Сделала самое худшее, что могла. Покрыла позором всю семью.

— Хм. — Так и не зажженная сигарета плясала во рту Харри в такт произносимым им словам. — Вижу, ты хорошо знаком с этим Расколем?

Иварссон отмахнулся от воображаемого табачного дыма:

— Мы с ним немного потолковали. Я бы назвал это разведкой боем. Время предметных бесед настанет, когда будет выполнена наша часть договора — то есть после того, как он побывает на этих похоронах.

— Значит, пока что он не многое рассказал?

— Ничего из того, что было бы полезно для следствия. Однако мы, по-видимому, нашли верный тон.

— Настолько верный, что, как я вижу, полиция даже помогает ему нести гроб родственницы?

— Это пастор попросил, не могли бы Ли или я помочь донести гроб, — народу не хватало. Что тут поделаешь, раз уж мы все равно здесь — ведь надо было кому-то присмотреть за ним. Мы и сейчас этим занимаемся, я имею в виду, присматриваем.

Взглянув на яркое осеннее солнце, Харри крепко зажмурился.

Иварссон обернулся к нему:

— Чтобы расставить все точки над i, Холе: до тех пор пока мы не закончим с Расколем, никто не получит к нему доступа. Никто. Три года я пытался договориться с человеком, которому известно все. Теперь мне это удалось. И я никому не позволю все испортить, я понятно выражаюсь?

— Слушай-ка, Иварссон, — сказал Харри, снимая с языка табачную крошку, — пока мы с тобой здесь вдвоем, с глазу на глаз, скажи, что, это дело вдруг превратилось в соревнование между нами?