– Я тоже иду!
– с энтузиазмом восклицаю я.
– Спасем Учителя!

– Спасем!

Девица находит скобу и махом исчезает в колодезной темноте.

Я, правда не с такой грацией и стремительностью, следую за ней.

И тьма поглощает нас...

ОТСТУП ВТОРОЙ

А вот отгадайте: длинное, красное, упругое - что такое? Ответ: мой психоз. Психоз под сенью роз... Психоз мой не от рождения и даже не от воспитания. Он по обстоятельствам. Он носит явно выраженный половой оттенок. Половой писхоз. Я психею от полов. Потому что имел дурость по молодости украсить свою квартиру паркетом. А паркет жена заставляет натирать каждую неделю. Лучше два раза в неделю. В идеале ежедневно. Но я далек от идеала и в этом месте обычно начинаю психовать, так что жене приходится пить успокаивающее. "Буду натирать хоть ежечасно!
– ору я в пропахшей корвалолом кухне.
– А ты будешь писать вместо меня! Роман!"

Тут жена всегда сдается. Писать она не умеет. Даже печатными... Нет, буквы она начеркать может, и даже сложить из этих букв слова. Но вот сложить что-либо из слов... Шедевром ее творчества является двустишие, которое она сочинила после того, как один-единственый раз в жизни (больше я не пускал) побывала на горосдком рынке. Вернулась растрепанная, раскрасневшаяся, с двумя полными сумками и восторженным ужасом в глазах.

– Меня хотели изнасиловать грузины, армяне, евреи, милиция, казаки, зеваки и даже один член из обкома, - заявила она с порога, потом села и написала поверх моей рукописи:

Я сходила на базар,

Там поднялся тарарам...

Не касаясь пробелов в рифмовке и стилистике, у этого двустишия было одно неоспоримое преимущество: оно абсолютно адекватно отражало действительность. Не успела жена появиться на базаре, как там действительно поднялся такой тарарам, которого город не видел даже в тот смутный период, когда с торгашами периодически-регулярно разбирались бывшие десантники.

Мне потом все рассказал знакомый, который оказался там в этот исторический момент и благодаря энергичным действиям которого жена, собственно, отделалась парой синяков и легким восторгом. А дело было так.

Не успела жена появиться на базаре, как первым делом рассорила чечена с ингушом. Проделала это она на редкость просто и изящно. Чечен с ингушом стояли рядом: случай необычный, но чего не встретишь на нашем сибирском рынке? Жена попробовала персик у одного, сходу купила точно такие же у другого, попробовала из покупки и громко заявила, что у первого спелее. Чечен с ингушом тут же выпятили груди, как боевые сиамские голуби, и пошли этими грудями друг на друга. Вокруг них мгновенно собрались зеваки. Жена скромно отошла в сторону доесть персик и на вопрос: "Дэвошка, дарагая, что там за шум?" небрежно ответила: "Да там какого-то грузина бьют".

Конечно, жена не сильна в вопросах антропологии, но нельзя же быть такой наивной. Вопрошающий издал долгий гортанный клич, и через десять секунд кучку зевак месили налетевшие со всех сторон, как воробьи на корм, грузины. Зеваки прыснули кто куда, не оказывая достойного сопротивления, и на этом все бы затихло, если бы опять не жена.

Отпрыгнув в сторону, оскорбленная, потому что пролетавшие мимо грузины немилосердно толкались, а один успел даже шлепнуть ее по попке - южная нация, горячая кровь, - жена врезалась в грудь проходящего мимо казака при всех регалиях, и не дав ему даже возможности задать вопрос, выпалила, тыча в погоны обгрызенным персиком: "Ну и дикий народ! Хотели меня изнасиловать..."

У жены вообще бзик на эту тему. Любое проявление мужского темперамента в двухкилометровой окружности она воспринимает, как покушение на ее честь.

– Разберемся, сударыня, - тут же ответил защитник отечества, а поскольку оказался атаманом Кировского куреня града Иркутска, то достал большой свисток и переливисто засвистел. Моментально кругом замельтешили лампасные штаны и пошли крушить всех подряд при поддержке немалого числа добровольцев из народа. Шум и треск в крытом рынке достиг апогея, но еще не готов был вырваться на волю, как из бьющейся толчеи вырвался заполошный крик: "Бей жидов! Спасай Рассею!"

Кто крикнул, осталось тайной, покрытой мраком и тремя взводами сбежавшихся-таки на подмогу бьющимся милиционеров. Возможно, то был крик души измученного коммунизмом народа, а может, крикнули по ошибке ввиду застоялого многолетнего воспитания.

Что было потом, жена уже не видела, потому как ей метко запечатали правый глаз, а вслед за этим ее выволок из самой кутерьмы наш героический знакомый. И пока выволакивал, жена успела набить обе сумки катающимися и летающими по воздуху овощами и фруктами, чем потом два месяца гордилась. На том история и кончилась.

Прослушав все это, я упал на продавленный диван и принялся хохотать. В залитых слезами смеха глазах расплывалась негодующая, мечущая перед диваном молнии жена. Молниеносная жена. Молниевержица...

– Но меня хотели изнасиловать!..
– с театральным пафосом восклицала она.

– Пойди сьешь лимон...
– с трудом выдавил я сквозь приступы хохота.

Жена резко повернулась и пошла. Но только не есть лимон. Она тоже слышала этот анекдот.

Психоз мой взял отпуск до следующего раза. На душе стало приятно и легко, как в воздушном шарике. Уникальная все-таки у меня жена!..