Шрифт:
– Скажи, любовь моя, ты сердишься на меня?
– Почему я должна на тебя сердиться?
– Ну... Когда женщина не любит мужчину и взята им силой, мне кажется, что ее безразличие превращается в ненависть...
– У меня нет ненависти к тебе, Блэз... Возможно, я даже люблю тебя... Да, это так и есть. Ты мне понравился, и сейчас я считаю, что люблю тебя. Только это совсем не похоже на то... то, что я об этом знаю. Это совершенно другое, ты не поймешь!
Я и не пытался понять. Ее слова приносили мне счастье, новое, более яркое, чем раньше.
– Хорошо, не говори больше ничего, Жермена. Зачем уточнять? Главное, что мы счастливы друг с другом и больше не хотим расстаться, не так ли?
– Я не знаю...
– А я знаю!
День был спокойным и тихим. Мы начинали все снова и снова... И с каждым разом исчезала наша скованность.
Когда Кастэн вечером вернулся из Парижа, наши опустошенные лица могли бы привлечь его внимание, не будь он так счастлив.
– У меня ничего серьезного! – восторженно заявил он, переступая порог магазина. – Начинающаяся язва и печень не в порядке, вот и все.
Он настоял на том, чтобы я ужинал у них. Весь вечер он нам рассказывал о своих анализах с такой клинической точностью, что это действовало мне на нервы.
Признаться ему? Я был жестоко разочарован. Моя решимость укрепилась еще больше: Жермена будет только моей! Если у этого печального человека появится будущее, мы уедем.
– Одно плохо: я каждую неделю должен буду ездить в Париж продолжать лечение. Но я рассчитываю на вас, Блэз!
Я постарался заглушить иронию, звучавшую в моем ответе:
– Можете положиться на меня, месье Кастэн!
Два дня я не находил случая побыть с Жерменой вдвоем. Возродившаяся страсть томила меня. Когда я видел женщину, снующую по квартире, я едва сдерживался, чтобы не схватить ее в свои объятия. Если бы могильщик вмешался, я бы разбил графин о его голову!
Наконец, через день после своей поездки в Париж он отлучился по службе, и мы смогли опять отдаться друг другу. Едва тщедушный силуэт Кастэна, как никогда забавный в своей униформе, завернул за угол улицы, я запер лавчонку и заявился в спальню к Жермене. Мы не обменялись ни единым словом, дрожа от нетерпения. Это были самые торопливые и самые жаркие из наших объятий...
Затем я вернулся в магазин и стал ждать ее. Она пришла, непреодолимо влекомая той тягой, которую мы испытывали друг к другу.
– Жермена, когда мы уедем?
Она вздрогнула.
– Уедем?
– Ты считаешь, что мы все время будем любить друг друга втихомолку, за его спиной?
– Я не хочу уезжать, Блэз.
Я яростно стукнул кулаком по столу.
– Черт побери, вот оно, женское непостоянство! Два дня назад я должен был чуть не силой удерживать тебя, чтобы ты не уехала, а сейчас ты отказываешься!
– Потому что два дня назад я уезжала одна...
– А ну-ка, объясни мне, я не понимаю этих тонкостей!
– Я тоже не очень их понимаю, но они есть, эти тонкости, я это чувствую. В тот день я уезжала к своим воспоминаниям, к прошлому. А если я уеду сейчас, то буду выглядеть как шлюха, сбежавшая с работником своего мужа.
– Тебя беспокоит мнение людей?
– Нет, мое собственное.
Я чувствовал ее непоколебимость и не настаивал, но глубокая печаль стерла во мне все радости жизни...
С тех пор как он почувствовал возможность прожить сто лет, Кастэн стал слишком самоуверенным и начал забывать о своих добрых намерениях. Однажды утром я заметил, что у Жермены пылает щека. Я догадался, что ее муженек отвесил ей пощечину. Взгляд женщины горел ненавистью.
Кастэн смущенно насвистывал. Я подумал, что он боится меня, опасаясь, как бы я опять не вмешался и не задал ему новую взбучку. Потому-то он и велел мне быстро идти к новому клиенту.
Я сжал зубы и повиновался, стараясь избежать скандала. Я не мог рисковать и потерять Жермену: это могло кончиться тем, что он бы меня выгнал, а она отказалась бы уйти со мной.
Я сгреб портфель с каталогами и отправился по указанному адресу. Покойник, к которому я направился, был богатым торговцем. Он умер после короткой болезни, как раз перед тем как развестись, чтобы начать "новую жизнь".
Его вдова, бабенка лет сорока, экстравагантно одетая, была иностранкой, кажется, румынкой, и говорила с акцентом, из-за которого перед нею закрылось немало дверей в городе.
Она приняла меня в вычурном черном платье с оборками, уместном, скорее, для вечера в "Максиме", чем для траура. В энергичных выражениях она пояснила, что Господь покарал ее ветреного муженька, что существует высшая справедливость, в которую она всегда свято верила, и заявила, что я должен сотворить почившему "оригинальные" похороны, именно так она и выразилась.