"Скорблю о тебе, брат мой Йегонатан: ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской.

Как пали сильные, погибло оружие бранное!"

И тогда я увидел Иосифа. Я увидел его в проеме двери, куда смотрели все, и вот он вышел с непокрытой головой, и толпа осела, отпрянула назад и замерла.

Я увидел его в полный рост. Серое лицо безумца с выдавленными болью глазами, волокущего за собой ролики Пятикнижия и ручной пулемет МГ с растопыренными опорными ножками и брезентовой круглой сумкой для ленты, пристегнутой и готовой исполнить свое назначение.

"Краса твоя, о Израиль, поражена на высотах твоих!

Как пали сильные!"

И он бросил пергамент Закона на обезлюженный пятачок земли и топтал его босыми ступнями, и кто-то крикнул: "Во имя Господа, прекрати!"

"Та-та. Та-та, - коротко и жестко хлестнул пулеметом по небу Иосиф. Та-та. Та-та".

От босых ног, попирающих Книгу Книг, во след еще теплым позывным связиста Биньямина. И, ломая опорные столбики ограды кинулись евреи прочь от святотатства.

И я заревел, как маленький Зямка, во всю мочь глотки сорокалетнего мужика...

Йоська лежал ничком на пергаменте в пыли пустого двора. Дышал ровно. Жарища пошла на убыль. Тень дома полностью покрывала его. Из дома - ни звука.

Я собрал стрелянные гильзы, разрядил пулемет и унес к себе.

Пусть уж стоит рядом с моим "Галилем".

Ритка с Зямкой приехали. У Эстер и новорожденного все в порядке.

И мы спустились вниз, к семье Хамами, прихватив все, из чего можно пить, и канистру - чем-то же надо встретить людей, разделяющих скорбь - и они пришли, пришли во множестве в дом, где родился, и рос, и играл на гитаре, и пел еврейские песни тонкий, как прутик, мальчишка Биньямин, и теперь они поют псалмы царя Израиля, Давида, и выговаривают самые лучшие кусочки из незатейливой жизни соседского пацана.

... Дежурил амбуланс. Хлопотали над полумертвой Аувой сестры милосердия. Почтенного вида старикашка в кальсонах на кривых ногах стоял перед Саадией. Просил не нарушать условия союза Авраама с Г-дом - в день восьмой от рождения должно это совершиться с еврейским младенцем.

"Да...
– думаю.
– Да. Да".

Притих Зямка на коленях у "крестного отца". Смотрит, как плачет оживший Иосиф.

– Халас, Йоси, - просит.
– Не плачь.

Две ночи подряд, перед рассветом, когда прогонял меня Йоська к спящему моему семейству, приходила ко мне Илануш.

Позволяла трогать темно-русые волосы, собранные тяжелым узлом и оседающие под собственным грузом. Шептала мне на иврите, чтоб никто в мире не понял ее слов, только я и она. Говорила, что в следующий раз мы уже непременно будем вместе, и если, возвратясь из провала, не забудем пароля, то встретимся обязательно, ибо все повторится.

Грязный, подпитый солдат с больными одиночеством глазами и правнучка венского раввина.

– Только не забывай: ветка пальмы!

– Я запомню.

– Повтори.

– Ветка пальмы.

Она сжимает мои щеки так, что губы растягиваются в рыбий зевок, и целует вовнутрь.

– Мир тебе!
– шепчет Илануш в слезах.
– Ты еще солоней, чем тогда... Не забывай: ветка пальмы...

... Последняя ночь моего четырехдневного отпуска. Утром от тель-авивского дворца спорта "Яд-Элиягу" повезут отпускников на север Земли Израиля. В Ливан. Но это будет только утром. И нечего думать об этом сейчас.

Мой маленький мужичок - Б-гом данный Зямка - спит со мной рядом. Со злостью и храпом втягивает в дырочки носа, заросшие полипами, горячий воздух хамсина. Осенью, как похолодает, сделают ему операцию.

Короткая стрижка киевлянки горит костерком на подушке в свете луны. Замоталась, бедняга, между родилкой, где сосет молоко из Эстер маленький Биньямин, и домом Саадии Хамами.

Кто подаст и приберет в доме скорбящих?!...

... Впереди процессии шел офицер высокого звания частей раввината.

Шестеро однополчан, равных в звании старшему сержанту Биньямину Хамами, несли прямоугольный ящик, покрытый флагом с шестиконечной звездой.

Следом, с прижатыми к телу карабинами, штыками вверх, топали ребята почетного караула.

Вот и Саадия, поддерживаемый первородным сыном, прошел пасть кладбищенских ворот в конце улицы Яаков.

Идут, идут евреи проводить в последний путь пацана-соплеменника.

Смотри и слушай, Израиль!

И только седая девочка Аюни повисла на руках соседок и стонала:

– Яавэ-эли... Яавэли...

СНЕГ

Приказ по фронту, запрещающий движение транспорта в темное время суток, загнал нас на ночлег в автобазу Заарани.

Шли под грузом отечественных танков на Бейрут, обкатать экипажи, не участвовавшие в боях.