* * *

В первый месяц похода накатались мы по Ливану до отрыжки. Ох, накатались...

Однажды уснул я в городе Рашая в штабе корпуса. И снится мне сон в руку. Будто сидим мы с Йоськой под деревом гуява, и ломает себе голову Юсуп. Фьюзы с треском сгорают. Места себе не находит. С ума сходит. Арак стаканами хлещет и листочками гата заедает.

– Почему ты пьешь один, как собака?
– спрашиваю я Юсупа вежливо.

– Имя ребенку дать не могу, - говорит Йоська и плачет.
– Совсем другое имя хочу ребенку дать и не могу...

– Вставай, шечемиса!
– пинками будит меня дежурный грузин.
– Пэвэц к нам прыехал. Дани Сэндэрсон зват! Пайдом слушат!

"Батяня, - взываю, - Зяма Аронович, благословенна память о тебе! На хуй мне нужен Дани Сендерсон, маломерка эта задроченная? Я спать хочу до сладких слюней, Ароныч! Я сына месяц не видел, маму его... "

"Ладно, - говорит крутой старик, - разбакланился! Не один ты дерьмо черпаешь, не скули. Посмотри лучше, какой подарок я тебе "на пропуль" двинул!"

Смотрю с балкона второго этажа на дорогу и вижу: тяжелый семитрейлер светло-зеленого невоенного цвета и надпись красная по борту - "Таавура".

– Ароныч, - говорю папашке, - лучшего подарка и быть не может в данный момент. Спасибо, батяня!

Одед-маленький, шоферюга из фирмы моей, на семитрейлере танк припер в Рашая.

Увидел меня - целоваться полез.

– Ныряй в кабину!
– кричит - На волне F-4 диспетчер чирикает...

– Таавура-шесть, Таавура-шесть, - вызываю по "Мотороле" диспетчера.

– Таавура-шесть слушает, - отвечает диспетчер наш Рафи и узнает мой голос.
– Откуда транслируешь, пропажа?

– Из-за границы, - говорю.
– Из Килдым-пиздым. А тебя не забрили?

– Хозяин отмазал пока. Дома все в порядке?

– Не знаю.

– Подожди, Моше. Хозяин с тобой говорить хочет.

– Шалом, Моше, - приветствует хозяин.

– Шалом, Бонди!

– За все время не был дома?

– Да тут как на войне. Шустрим.

– Скажи Одеду, чтоб подождал, - говорит хозяин.
– Я тендер за женой твоей пошлю. Жди и себя береги. Шалом!

Великий Бонди! Купил меня с потрохами! Ну, старик, долгих лет тебе! Такого бы хозяина нам в премьер-министры! Все бы чик-чак стало на место...

Сижу в кабине, жду вызова связи.

– Абуя!
– слышу сквозь помехи голос Йегонатана.
– Я сгораю по тебе! Аюни!

Бешенство матки можно схватить, доложу я вам, услышав голос сына в Ливане! Только из Сиона подарки такие шлют!

– Говори, Зямчик, говори, родной!

– Мама плачет...

– Пусть женщина поплачет, сынок. Только ты не реви!

– Я - мужчина!

– Дай, мужчина, маме микрофон. Целую тебя пять тысяч раз!

Маргарита Фишелевна у микрофона. "Ох, - думаю, - доберусь же я до тебя!"

– Изюмыч, плачет женщина на волне F-4.
– Йоська домой вернулся, а тебя все нет.

– Эстер родила?

– Нет. Мы все волнуемся за нее.

– Окотится...

– Не говори так, Изюмыч. Уже десятый месяц на исходе...

Но прерывают какие-то "фуцены" разговор наш с Ритулей Фишелевной. Забили связь, и остаюсь я в кабине трейлера с микрофоном в руках.

Такое у меня счастье. Если всем - срамной уд, так мне - два!

Делать нечего. Уехал Одед. Гремит усиленная динамиками музыка над Рашая. Прыгает козлом исполнитель популярных песен. Усевшись в пыль и подобрав под себя ноги по-турецки, раскачивается в такт тьма вооруженного народа при паучах и касках, с автоматами на коленях и все, как один, обросли щетиной на лицах, освященных Господом.

Не бреются евреи во время боевых действий. Нельзя.

Падают ребята первой линии за мир Галилее. Лихорадит города наши извещениями-похоронками да воплями матерей на военных кладбищах. А в Рашая гульба.

Дани Сендерсон внизу уже поплыл в оральной прострации, заглатывая головку микрофона на штативе чуть не до самого треножника. Солдаты кейфуют. Мужики с обросшими лицами. Хлопают в ладоши, и, может, видится им не плешивый разъебай на помосте, а пляшущая у костра Мирьям в начале пути Народа к Земле Обетованной.

Стою на захарканном балконе второго этажа друзского города Рашая и некому мне душу раскрыть.

"Батяня, - шепчу, - Ароныч! Что скажешь? Будет мир Галилее?"

"Нет, - отвечает отец.
– Не положено. Дай евреям манду, они вошь будут искать!"