Ваши компроматы пролежали бы без пользы годы и даже десятилетия. Возможно, к тому моменту, когда они угодили бы в хорошие руки, все основные фигуранты уже почили бы в бозе и документы стали бы представлять лишь историческую, а отнюдь не юридическую ценность.

— Ну, насчет того, чтоб они просто так пролежали бы, я не уверен… — сердито сказал Чугаев.

— Но и в том, что вашим гипотетическим коллегам удастся привести компроматы в действие, вы, по-моему, сильно сомневаетесь… Если они, эти самые коллеги, все же имеются. Должен заметить, я лично имею основания думать, что их просто нет.

— Они есть, господин профессор, — упрямо произнес Чугаев.

— Не буду спорить — вам виднее. Но смею вас заверить, куда бы они ни сунулись с вашим, так сказать, «наследством», дать делу ход им вряд ли удастся.

Даже при том, что сейчас практикуется нечто похожее на свободу прессы и существует масса изданий, не говоря уже о «независимых» журналистах, именуемых в народе «сливными бачками», готовых публиковать любые скандальные материалы ради повышения тиражей своих газеток или рейтинга телепередач. Однако пик интереса к разоблачительст-зу, мягко говоря, уже прошел. Народ перекормили, понимаете ли?! Тем более что никаких серьезных последствий все эти горы компромата для тех, на кого он собран, увы, не влекут. Может, каких-нибудь мелких «шестерок» или «валетов» где-то и посадили, пару-тройку «тузов» и «королей» заставили смыться за кордон, где они живут припеваючи и не опасаются, что их экстрадируют в Россию.

— И все-таки Воронков готов был из меня жилы тянуть, лишь бы добраться до этих документов, — заметил капитан. — Значит, не такие уж они и безобидные…

— Естественно, — кивнул Сергей Сергеевич, — потому что среди того, что вы накопали, было достаточно много пакостей про самого Владимира Евгеньевича. А заодно — про губернатора одной из областей господина Пантюхова, которого он доблестно охранял несколько лет назад. Пантюхов, правда, уже не губернатор, но зато возглавляет солидную коммерческую структуру. С выходами на мировой рынок, между прочим. Воронкова Пантюхов числит в погибших и вряд ли сильно обрадуется, если узнает, что человек, организовавший убийство его сестры, живет и здравствует.

— Тем более что заказчиком убийства был сам Пантюхов… — заметил Чугаев.

— Это не меняет сути дела, — невозмутимо заявил Баринов. — Воронкова, вне всякого сомнения, достанут и уберут. Он лишний на этом празднике жизни.

— А вы, конкретно вы, его уберете? — неожиданно спросил Чугаев.

— Я не занимаюсь подобными мерзостями, — осклабился Сергей Сергеевич, — к тому же лично для меня Воронков более полезен в живом виде. То, что он поведал нам за истекшие сутки — это целая «Сага о Форсайтах». Конечно, на суде это только «слова, слова, слова», выражаясь языком Шекспира, но если бы это подкрепилось бумагами, аудио-и видеозаписями, которые у вас имеются, — можно было хорошую игру организовать.

— Вы же только что говорили, будто этим никого не удивишь.

— И еще раз повторю. Но одно дело, если вся эта компра исходит от героя-одиночки, за которым не стоят никакие реальные силы и деньги — тогда все загаснет, даже не разгоревшись. А вот если масс-медиа вместе с компроматом получат некоторую подпитку — в баксах с шестью-семью нулями! — тогда все завертится. По крайней мере, на тот период, за который уплачено.

— Значит, вы хотите как бы «спонсором справедливости» выступить? — ехидно произнес Чугаев.

— Возможно, — улыбнулся Баринов.

— Что-то не верится…

— Вполне допустимая позиция. Верить надо либо в бога — тогда есть надежда на высшую справедливость в потустороннем мире, либо в то, что бога нет — тогда можно со спокойной совестью делать все, что угодно. А мне и всем прочим смертным лучше не верить, особенно на слово. Насчет спонсорства в деле справедливости — это вы сами придумали, я таких ненаучных словосочетаний не конструирую. Просто мои, если угодно, финансово-экономические интересы на довольно большой срок совпадают с вашими идеалистически-донкихотскими. Уверяю вас, если подкрепить собранную вами информацию моими финансовыми возможностями — она будет использована с максимальной эффективностью.

— Я устал малость, Сергей Сергеевич… — произнес Чугаев. — Вроде бы вы хотели мне дать отдохнуть. Или передумали?

— Ни в коем случае. Отдыхайте, размышляйте, мы вас не торопим. Честь имею кланяться!

Баринов действительно поклонился, вышел из палаты, и массивная дама в голубой униформе — «ЦТМОтя», как именовали этих сиделок-тюремщиц — заперла за ним дверь. В коридоре толпилось несколько человек в халатах — ожидали профессора со своими делами и проблемами. Как правило, Баринов решал их на ходу.

Однако, только профессор вознамерился двинуться дальше по коридору, запищал радиотелефон внутренней связи, прицепленный к подтяжке под пиджаком.

— Сергей Сергеевич! — взволнованный голос секретарши самим своим звучанием настраивал на то, что сообщение будет неприятным. — Вас Комаров ждет со срочным «минус-три»!

— Прошу прощения, — сказал Баринов. — Мне надо срочно вернуться в кабинет, так что подпишу все, что успеете подать до подхода лифта…

Минут через десять профессор появился в приемной, где его ожидал явно изнервничавшийся Комаров.