Ледяной воздух ворвался в комнату, как огромный кулак, утыканный иглами. Стало трудно дышать. В глотку будто набилась алмазная пыль. На стекле сверкал иней, стена казалась иссеченной обломками бритвенных лезвий и вдобавок обклеенной наждаком.

Уже после удара об эту колючую поверхность Дина почувствовала, как несравнимо более сильная боль обожгла руку. И тогда она увидела кровь. Кровь сочилась из множественных порезов, которые образовали рисунок, подобный татуировке. Но крови становилось все больше. Темные пятна быстро меняли очертания и сливались, пока вся рука от плеча до кончиков пальцев не стала багровой…

Дина застучала зубами от холода. Бесформенная колючая ладонь ветра прижимала ее к стене, и женщина скорее догадалась, чем услышала, как тонко и противно дребезжат гравюры, медленно сползающие вниз. Это напоминало звук зубоврачебного бора…

Рука онемела, а губы стали деревянными. Ее жизнь была в опасности, но она могла думать только о том, что случилось с ее ребенком. Впрочем, у нее не было связных мыслей; существовало постоянное притяжение, которое заставляло ее стремиться к нему, чтобы быть рядом, защитить, избавить от боли, утешить, спасти…

Их разделяло каких-нибудь пять-шесть метров, но ей казалось, что в этом промежутке образовался глубокий космический вакуум и пустоту пронизывают только летящие с убийственной скоростью частицы метеоров. Все же она нашла в себе силы встать на колени. Ветер сразу повалил ее, и она поползла, опираясь на неповрежденную руку…

Вскоре она осознала, что потемнело не только у нее в глазах, но и в комнате – лампы были разбиты, а люстра вообще сорвана с крюка. Улица тоже погрузилась в темноту. Ближайшие к дому уличные фонари будто срезало ножом; обрывки проводов свивались в искрящиеся клубки. Дина не могла видеть этого; она различала только призрачно-серый фон, который всегда присутствует даже в самых темных закоулках города. На этом фоне диван возвышался перед нею, как черный айсберг.

Откуда-то снова донесся звон стекла и длился почти непрерывно целую минуту. Вероятно, все окна в доме были разбиты. Ледяной таран еще дважды бил ползущую женщину в спину и заставлял ее вжиматься в пол, а значит – снова царапать лицо, грудь и живот. Хорошо еще, что на ней были джинсы и плотная рубашка, и она не порезалась слишком сильно…

Взбешенный и ослепший демон ветра водил стволом брандспойта, из которого с ревом вырывалась неистощимая струя сжатого воздуха. Дина понимала, что нужно поскорее убраться из-под нее, хотя и не вполне осознавала, чем грозит промедление.

…Когда слева от нее обозначилась белая рамка двери, ведущей в коридор, который соединял прихожую и кухню, в мозгу будто вспыхнула голубая неоновая вывеска: ГАЗ! Дина не пользовалась своей газовой плитой последние несколько часов, но где-нибудь, хотя бы в одной квартире, в соответствии с законом вероятности и законом подлости, газовые краны наверняка были открыты. Успеет ли она вынести Яна, прежде чем произойдет взрыв, – этот вопрос терзал Дину, пока она преодолевала в сгустившейся темноте три или четыре метра, оставшихся до дивана. С одной стороны, окна повсюду выбиты и скорее всего повреждена электропроводка. С другой – стихия была абсолютно непредсказуема. Дина приготовилась к худшему и поползла так быстро, как только могла.

Теперь приходилось двигаться на ощупь; под нею омерзительно скрипело битое стекло. Несколько мелких осколков застряли в порезах на коленях, локтях, ладонях. Малейшее прикосновение к ним вызывало жгучую боль, и Дина казалась самой себе медлительным роботом с заржавевшими шарнирами.

Наконец она добралась до дивана. Услышала сквозь рев ветра какие-то хлопки, словно где-то рядом бились о тьму тугие крылышки. Оказалось, трепещут куски изрезанной диванной обивки. Лучше не задумываться над тем, во что же тогда превратился находившийся тут же маленький человек… Но натиск ветра заметно ослаб. Во всяком случае, уже можно было стоять, не упираясь в стену.

Дина принялась ощупывать диван, постепенно подбираясь к тому месту, где лежал Ян. На самом деле она смертельно боялась прикоснуться к нему, а хуже всего было бы найти его коченеющим, истекшим кровью, пронзенным десятками стеклянных лезвий. Мать опоздала, и только чудо могло спасти ее ребенка. Дина не верила в чудеса. Значит, надеяться было почти не на что…

Время уже измерялось не секундами, а сантиметрами, на которые продвигались ее пальцы – окровавленные, дрожащие, потерявшие чувствительность…

Что-то теплое и мягкое? Или ей показалось? Всего лишь смятый плед. Но до сих пор ТЕПЛЫЙ…

Хрупкое жало вонзилось ей в ладонь, и она зашипела, стиснув зубы. Еще один порез…

Пальцы наткнулись на спинку дивана. Сына не было. Она не могла понять, хорошо это или плохо. Она испытывала глубочайшее отчаяние и растерянность самки, вернувшейся в разоренное логово и обнаружившей, что ее детеныш пропал.

Зачем-то она обшарила и спинку. Ей почудилось (только ли почудилось?), что она разглядела в темноте пятно, очертания которого соответствовали силуэту человеческого тела. За пределами этого контура густо торчали вонзившиеся в спинку стеклянные осколки. Дина даже сумела различить их слабый блеск, подобный звездному. Но крови не было, если только она не принимала кровь сына за свою собственную.