Сидя за рулем автомобиля, Полянский терпеливо уговаривал себя, что даже мадам Аграновская, в принципе несчастная женщина, тоже хочет немножко любви.

Получалось не очень хорошо.

— Я чувствую себя проституткой, — сказал вслух Михаил.

Он тормознулся около магазина. Надо было, в конце концов, прикупить злосчастных гвоздик.

Заодно Миша зашел в ювелирный. Сам не зная почему.

На укутанной в бархат витрине были выставлены различные кольца, цепочки, кулончики, серьги… Задумчиво рассматривая витрину, Михаил понял, что у них в семье нет семейного амулета. Кажущаяся мелочь была очень важна. Отличительный знак. Принадлежность к Полянским. Такая вещь делала семью чем-то особенным. Заговором. Тайной. У Вязниковых — кулон на цепочке, у каждого члена семьи свой. Знак родителей, детей, знак наследника. У матери Вязникова — амулет бабки. Эти семейные украшения передаются из поколения в поколение. Когда Вика забеременела, свекровь отдала ей свой кулон, а Вязников для своей матери сделал амулет бабки.

Морозовы не стали все усложнять. У них есть глава рода и его жена, «мать рода», как написано на внутренней стороне очень простого золотого кольца. Кольцо главы рода с рунным рядом по ободу, на внутренней стороне которого: «глава рода Морозовых».

Это были семейные реликвии. Предметы, которые в древности становились артефактами. Ценность которых измерялась уже не материалом и не весом, а чем-то особым, историей, силой тех людей, которые носили их, вкладывали свою энергию, тепло своей души.

— Желаете что-то? — Справа за плечом образовалась девочка-продавец.

— Колечко для жены ищу…

— Вам подороже или поскромнее?

Полянский, не задумываясь, ответил:

— Покрасивее…

Продавщица что-то защебетала и повела его в сторону другой витрины. Но краем глаза Миша зацепился за огненную искорку, вспыхнувшую слева. Красный рубин.

— Погодите. Я, кажется, выбрал…

На улице, в цветочном киоске он с содроганием купил три красные гвоздики,

— Ах, Мишенька, не стоило, право. — Аграновская приняла цветы с жеманной улыбкой. — Какой вы все-таки салонный лев.

— Ну что вы, Нинон, я всего лишь скромный любитель по сравнению с вами. — Михаил пододвинул даме стул.

Они сидели в полупустом ресторане, оформленном а-ля декаданс. Повсюду висели картины с белыми каллами, торчали старые патефоны. Квадратное помещение со сглаженными углами и стенами, отделанными зеленым стеклом, больше всего напоминало бутылку. С абсентом. Где-то в глубине зала сидели две среднего возраста дамочки, пьяно ухмыляясь теми особыми улыбками, которые отличают людей нестандартной половой ориентации.

«Лесбиянки», — решил Полянский.

— Как вам тут нравится? — поинтересовалась Аграновская, когда Миша сел.

Официант предложил меню, и Полянский был ему благодарен. Увесистая папка с картонкой внутри скрыла его гримасу.

— Тут очень… — Миша покрутил пальцами в воздухе, будто подыскивая нужное слово, — …очень необычно.

— О, это совершенно верно. — Нинон подалась вперед, с деланной изящностью подперев рукой подбородок и бросая на Полянского взгляд, который по ее личной классификации проходил как «томный». Миша же растерялся, так как всегда считал, что таким образом смотрят престарелые, впавшие в маразм проститутки. — Вам посоветовать, что заказать?

— Да, пожалуйста. — Полянский сообразил, что Аграновская решила играть в матрону. — Странные названия.

— Тогда возьмите то, что называется «Шарф Эйседоры». Не пожалеете…

— Замечательно, — согласился Михаил. — Пусть будет шарф… Это, я так понимаю, в честь Айседоры Дункан?

— Да-да! — Нинон ткнула мундштуком в Полянского. — Вы угадали. Вообще, знаете, какая это была женщина?

— Ну, только немного, — пробормотал Миша. — Я не так хорошо разбираюсь в том времени. Куда мне до вашего уровня!

— Ах, льстец вы, льстец. — Аграновская погрозила ему пальцем и прикурила сигарету.

В это время официант принес небольшую тарелочку с чем-то, больше всего напоминающим суп с лапшой, в котором плавали странные белые кусочки.

— Приятного аппетита, — прошептал официант.

Ставя перед Михаилом тарелку, он легко, будто случайно, коснулся пальцами руки Полянского.

— Мм… Извините, — снова шепнул официант на ухо Михаилу.

— Идите, идите, Юрочка, — махнула рукой Аграновская.

Официант удалился, оставив Полянского в совершеннейшем недоумении.

— Я не понял, Нинон Лазаревна…

— Просто Нинон, — снова погрозила ему пальчиком Аграновская.

— Я все равно не совсем понял…

— Ах, что вы, Миша? Все вы поняли, по лицу было видно. Юрочка гомосексуалист. Вы ему сразу приглянулись.

По замершему лицу Полянского она поняла, что к идее нестандартных половых связей он относится сугубо отрицательно.

— Не волнуйтесь, никто вас неволить не станет. Тут очень свободные нравы. Поэтому мне так нравится это местечко. — Нинон усмехнулась, выпустив густой клуб дыма. — Кушайте супчик, мальчик, а я вам расскажу о золотом веке русской поэзии.