Меланта возвестила свою победу радостным воплем и попыталась встать, готовясь к триумфальному и заключительному «залпу». Но ее нога запуталась в сброшенной ею накидке и, потеряв равновесие, она стала размахивать руками, стараясь не упасть. Она все-таки окатила его песком, который с шумом стал отскакивать от металлических доспехов. Она тоже вся была в песке, он чувствовался во рту, был под ногами.

Меланта сделала последнее отчаянное усилие устоять, но не удержалась и полетела сверху на рыцаря.

От падения у нее перехватило дыхание. Она широко раскрыла глаза, стараясь приподняться и опираясь на плечи Рука.

Он лежал под ней, совершенно не двигаясь, словно окаменев. Его лицо находилось совсем рядом, и на нем не было видно никакого отклика на ее ребяческое веселье. Она чувствовала, как поднималась и опускалась под ней его грудь. Грязные пятна от песка покрывали его щеки и лоб. Он устремил свой взгляд куда-то в небо, сжал рот и выглядел так, словно она была его злейшим врагом, готовившимся убить его.

И вдруг весь мир отступил куда-то. В безвоздушном пространстве, в которое она вдруг опустилась, в котором не было ни времени, ни забот прошлого, она могла делать все, что только ей приходило в голову. Ей не надо было сдерживаться, не нужно было лгать…

Она наклонила голову и поцеловала его в губы. Страстная и хищная, как Гринголет, бездумная и яростная, как Аллегрето в припадке бешенства. Он издал какой-то звук отчаяния, попытался повернуть голову, но она повернулась вслед за ней, перестав опираться своими руками и полностью легла на него.

Он ответил ей и стал бешено целовать ее, в то же время пытаясь отстраниться, как бы противясь своим собственным желаниям. Конечно, в нормальном состоянии он мог стряхнуть ее с себя одним легким движением, ведь сейчас она удерживала его, лишь слегка прикасаясь кончиками пальцев, которые запустила в его волосы.

Ее поцелуи стали менее порывистыми, почти нежными. Она теперь целовала его подбородок, щеки, шею, кожа которой отдавала слабым вкусом крови от пореза во время бритья. Он не двигался, подчиняясь ее воле.

Она слегка отстранилась. Его рот снова напряженно застыл, глаза подернулись влагой. Он поднял руку, скинул ее капюшон и дотронулся до волос. Очень легкое, осторожное прикосновение, и его рука отдернулась и упала.

— Умоляю тебя, — проговорил он глухим голосом, который, казалось, вырывался у него прямо из груди. — Умоляю тебя, моя госпожа. Пощади.

— Уговор, — ответила она. — Один твой поцелуй, и я отпущу тебя.

— Нет, — он облизнул губы. — Я не умею играть как придворный. — Он старался теперь не смотреть на нее. — Ради всего святого. Я так не могу.

— Почему же, рыцарь-монах? Потому, что ты мне слуга? Тогда, я повелеваю тебе — один поцелуй.

— Один! — он горько рассмеялся, затем закинул голову, зажмурился и обнажил зубы, словно испытывая приступ боли. Из краешка глаза по его виску потекла слезинка.

— Убей меня, моя госпожа. Пусть я попаду в ад, но и тогда мне будет лучше.

Она оттолнулась от него и села. Он сразу же откатился вбок и поднялся на ноги. Не глядя на нее, он подошел к импровизированной постели Меланты, вынул оттуда свое седло, водрузил его на плечи и понес к коню.

Меланта посмотрела на свои ладони. Они все еще были в песке, песок был и во рту, чувствовался на языке и напоминал о его поцелуях. Рядом с ней в песке оставались отпечатки его доспехов.

Ей стало жарко.

Она бросалась в него песком, прижималась к нему, целовала в губы — все это вдруг показалось ей ужасным, и осознание этого потрясло ее.

Пустынная местность стала вдруг для нее враждебной, а она ощутила себя еще более одинокой и покинутой.

Она ясно осознавала, что он желал ее. Это было очень легко распознать и не было чем-то новым для нее. Этого желало не менее сотни мужчин. И она вполне умела обходиться с ними. Она кокетничала с ними, забавляясь этим. Ей отпускалось множество утонченных комплиментов, восхваляющих ее красоту, превозносящих ее добродетели. Ее волосы, губы — обожались, глаза сравнивались со звездами и драгоценными камнями. Ей предлагались все видимые и невидимые щедроты в виде ценностей и мужской добродетели, рисовались ужасные последствия, вплоть до самоубийства, в случае, если эти щедроты не будут приняты, а ее внимание не удостоит страждущих соискателей. Она играла ими, улыбалась, отказывала, держа их все время около себя на коротком шелковом поводке.

Но она боялась смотреть на свое отражение в зеркале. Она никогда не могла поверить, что на самом деле сама по себе была такой обольстительной, и подозревала, что прельщает всех своим могуществом, богатством и властью.

Теперь, когда она посмотрела в это своеобразное зеркало — его лицо, — она поняла, что все до сих пор было только тенью настоящих чувств и настоящей страсти.

Она поднялась, испытывая потрясение и стыд. Он не глядел на нее, занимаясь своим делом так целеустремленно, словно оно требовало от него полного внимания.