— Что скажешь по этому поводу? — мрачно спросил Амфортас своему другу и собрату по оружию. Оба оглянулись на Хохбауэра, молча взывая о помощи.

— И все же решение совсем просто, — сказал тот совершенно серьезно. — Всегда, когда передо мной ставят трудную задачу, я спрашиваю себя: а что сказал бы по сему случаю мой фюрер? И тогда все решается легко.

— Ну и как ты думаешь: что сказал бы в этом случае твой фюрер?

— А сами вы об этом не догадываетесь?

— Нет, — чистосердечно признались оба.

— Ну, так подумайте-ка сами.

Фенрихи брели к своему бараку. Крамер несколько раз пытался навести порядок, призывал прекратить разговоры. Все напрасно.

Одни считали, что незачем письменно излагать решение. Другие убежденно говорили, что это придирка, очередная каверза. Третьи видели в этом хитрую уловку Крафта, чтобы проверить их поведение и образ мышления.

— Так уж всегда, — сказал глубокомысленно один из фенрихов, — офицеры хотят нас оболванить, на это направлена вся их деятельность. И поможет нам лишь одно: мы должны всегда выполнять, что они потребуют! Если кто-нибудь из них прикажет мне написать сочинение о том, как нужно пользоваться туалетной бумагой, я сделаю это беспрекословно!

Между тем фантазия фенрихов разыгралась вовсю. Декольтированная грудь как тема для занятия — такое в конце концов встретишь не каждый день.

Фенрих Эгон Вебер, самый сильный в команде, заявил:

— Я просто подниму командиршу вверх ногами и буду держать до тех пор, пока монокль не выпадет. А затем я скажу: «Премного благодарен вам, милостивая государыня».

— Слишком церемонно! — высказал свое мнение Меслер. — Нужно сказать: «Разрешите, милостивейшая!» — и полезть затем прямо за пазуху. Конечно, сделать это тактично.

— А если попадется какое-нибудь старое пугало?

— Тем более! — пояснил Меслер. — Уже из одного человеколюбия! И если при этом речь идет о супруге командира, можно рассчитывать даже на повышение по службе.

— Или это кончится отправкой на фронт, — заметил Редниц.

— У вас нет ни малейшего поэтического чувства, — сказал Бемке, слывший большим фантазером. — Вы всегда думаете об одном и том же. А в данном случае предлагается пережить чудесный момент, достойный самого Боккачио. Если вы хотите заполучить монокль, который скрыт где-то в душистых прелестях дамы, для этого есть лишь единственный путь: нужно завоевать прелестницу. И не так — грубо лапать, как вы это обычно делаете, а за дамой надо поухаживать, осыпать ее ласками, признаться в нежной любви — и когда она в конце концов начнет раздеваться…

Фенрихи взорвались хохотом. Крамер боязливо огляделся, но, к счастью, вокруг не было видно никого из начальствующего состава. Следовательно, он мог не вмешиваться в происходящее.

— Разойдись! — скомандовал он все же с облегчением, когда команда добралась до барака.

Фенрихи протиснулись в коридор. Служебная часть распорядка дня была окончена. Их разговоры в один миг стали совсем свинскими. Меслер толковал уже о том, что случилось, если бы монокль попал в трико жены командира.

У Хохбауэра подобные скабрезности вызывали растущее чувство отвращения. Он с раздражением воскликнул:

— Прекрати эту гадость!

— Это твой вид всегда вызывает у меня гадливое чувство! — парировал Меслер.

Фенрихи снова заржали. А Хохбауэр обратился к своим друзьям:

— Они будут теперь смеяться над любым дерьмом. Но когда-нибудь они все-таки поумнеют.

Хохбауэр был очень недоволен поведением своих сокурсников. Он считал, что сегодняшний день никак нельзя было назвать удачным.

— Я думаю, — сказал Хохбауэр друзьям, — все это добром не кончится. Так требует элементарная порядочность.

— Разрешите обратиться, господин капитан, — сказал фенрих Хохбауэр. Голос его звучал просительно и твердо одновременно.

Капитан Ратсхельм находился в своей комнате. Он сидел в кресле под торшером. Теплый, спертый воздух, с тяжелым запахом сгоревших угольных брикетов, разморил его. Он скинул мундир и немного распахнул рубашку. На ней ярко выделялись красные подтяжки. Носки он носил бело-серого цвета. Капитан излучал фамильярное добродушие.

Фенрих вежливо сказал:

— Надеюсь, господин капитан, я вам не помешал.

Капитан Ратсхельм изобразил преувеличенно великодушный жест. Он закрыл книгу, над которой клевал носом. Это был том военной истории, то самое место, где описывались битвы Фридриха Великого.

— Рад вас видеть у себя в любое время, фенрих Хохбауэр, как и любого другого, конечно. Именно для этого я служу здесь. Садитесь, садитесь ближе ко мне. Не хотите ли сигарету? Нет? Очень похвально. Курение — это признак нервозности. Я тоже не курю, точнее, очень редко, чаще всего в гостях. Но что вас беспокоит, мой дорогой? Что огорчает?