— Ведь за пять недель нашего отсутствия накопилась целая гора почты! Может, там есть еще что-нибудь подобное?

Под звук ее быстрых шагов по лестнице Энри пояснил:

— Сэнди, наша официантка из гриль-бара, отбирала из почты счета и оплачивала их по мере поступления. Но все остальное она складывала в бумажный мешок. Мы еще просто не успели заглянуть в него.

Фэй вернулась с двумя белыми конвертами. В крайнем возбуждении она вскрыла первый, обнаружив в нем фотографию мужчины, лежащего на кровати с иглой капельницы, введенной в вену вытянутой руки. Ему было за пятьдесят. Брюнет с залысинами, этот, возможно, веселый в обычной жизни человек, смотрел в объектив отсутствующим взглядом...

— Боже мой, ведь это Кэлвин! — воскликнула Фэй.

— Точно, — подтвердил Эрни, — Кэлвин Шаркл, водитель из Чикаго.

— Он почти всякий раз останавливается у нас. Бывает, даже на ночь остается, если очень устал. Кэлвин такой славный человек!

— На какую компанию он работает? — поинтересовался Доминик.

— У него собственный грузовик, он работает сам по себе, — пояснил Эрни.

— Вы сможете с ним связаться?

— Нужно посмотреть записи в регистрационной книге, — наморщил лоб Эрни. — Я думаю, он живет где-нибудь близ Чикаго...

— Это мы уточним позже, — вмешалась Фэй. — Давайте-ка вскроем второй конверт!

Она надорвала конверт и достала оттуда еще один снимок, сделанный «Поляроидом». На этот раз они увидели на нем другого мужчину, лежащего на одной из кроватей мотеля «Спокойствие» с подведенной к руке трубкой капельницы. Как и у остальных, на его лице отсутствовало какое-либо выражение, а бездушные глаза напомнили Доминику фильмы ужасов об оживших мертвецах.

Однако на этот раз все трое сразу узнали человека на фотографии: это был Доминик.

Лас-Вегас, Невада

Заглянув вечером в спальню дочери, чтобы уложить ее в постель, Жоржа застала Марси за маленьким письменным столиком в углу комнаты, занятую своей коллекцией лун.

Остановившись в дверях, Жоржа молча наблюдала за девочкой. Та была настолько увлечена своим занятием, что не заметила мать.

Рядом с альбомом с фотографиями Луны лежала коробка цветных карандашей. Марси склонилась над одним из снимков, тщательно разрисовывая лунный лик. Это было что-то новое.

Марси заполнила альбом фотографиями всего за одну неделю. Она также вырезала снимки из журналов и рисовала Луну сама, чтобы внести в коллекцию некоторое разнообразие. Она обводила монетки, донышки ваз, кастрюль, стаканов и бокалов, консервные банки и даже наперстки, рисуя Луну на конвертах, газетах и обрывках упаковочной бумаги. Каждый день она уделяла этому занятию больше времени, чем накануне.

Лечивший Марси психиатр Тед Каверли считал, что беспокойство, обусловившее иррациональный страх девочки перед врачами, еще не прошло, но проявлялось через ее странное увлечение Луной. Но когда Жоржа возразила, что, как ей кажется, Марси не особенно-то и боится Луны, доктор Каверли сказал:

— Видите ли, ее возбужденность не обязательно должна вылиться в фобию другого типа. Она может проявляться и в иной форме, например, такой, как одержимость... Не волнуйтесь, миссис, я ее вылечу, — успокоил он Жоржу.

Но Жоржа все равно очень беспокоилась. Она волновалась, потому что только вчера Алан покончил с собой. Жоржа еще не говорила об этом Марси. После встречи с Пеппер Каррафилд она тотчас же связалась с доктором Каверли. Он был поражен, узнав, что и Алану снилась Луна. Еще более его удивило его неожиданное и непонятное увлечение этим небесным телом. Над этим стоило поразмышлять. А пока психиатр рекомендовал повременить с плохим известием до понедельника:

— Мы скажем ей это вдвоем, вместе с вами, когда вы приведете ее ко мне на следующий сеанс психотерапии.

Жоржа боялась, что Марси будет потрясена, когда узнает о смерти отца, хотя тот и не уделял ей ни малейшего внимания.

Сейчас, наблюдая, как дочь увлеченно раскрашивает Луну, Жоржа внезапно обратила внимание, какая она худенькая. Хотя Марси уже исполнилось семь лет и она училась во втором классе, она едва доставала носками тапочек до пола. Казалось, в ней едва теплится жизнь. Жорже вдруг пришло в голову, что эта крошка в любой момент может навсегда покинуть ее, и ее материнское сердце сжалось от любви и боли.

— Дочка, тебе пора надеть свою пижамку и почистить зубки, — с дрожью в голосе вымолвила наконец Жоржа.

Девочка оглянулась и посмотрела на мать растерянным взглядом, словно не узнавая. Потом глаза ее просветлели, и она тоненьким голосочком пропищала:

— Привет, мамочка! А я раскрашиваю Луну!

— Хорошо, но теперь тебе уже пора в постельку, — в тон ей произнесла Жоржа.

— Можно, я еще порисую? — Жоржа обратила внимание, что пальцы девочки побелели от напряжения. — Я хочу еще немного пораскрашивать Луну.