С последней чашкой кофе поднялся в дальнюю спальню для гостей, где и допил его, попутно проинформировав Вонючего сырного парня о том, что его любимая дочь, Эмили, мертва.

Прошлой ночью он поведал о последней пытке и мучительной смерти Ракель, жены Вонючки, которая, естественно, была жива, и Корки ничем ей не угрожал. Выдуманные подробности, убедительные и яркие, заставили Вонючку расплакаться. Из его груди вырвались рыдания, мало напоминающиеся человеческие, из-за ссохшихся голосовых связок.

Но и сокрушенный отчаянием, Вонючка не умер от обширного инфаркта, на что так рассчитывал Корки.

Вместо того, чтобы дать пленнику на ночь успокоительное, Корки поставил на капельницу бутыль с мощным галлюциногеном. Он надеялся, что Вонючка не сможет уснуть и проведет самые темные часы, между полуночью и зарей, представляя себе мучения убиваемой жены.

Теперь же, рассказывая Вонючке еще более жестокую байку о предсмертных страданиях юной Эмили, Корки понял, что ему уже надоели слезы и душевная боль, рвущаяся из глаз профессора. С учетом сложившейся ситуации он просил совсем о малом, всего лишь обширном инфаркте, но Вонючка ему в этом отказывал.

Для человека, который вроде бы любил жену и дочь Польше жизни, такая решимость выжить казалась неестественной, поскольку ему уже сообщили, что от его семьи остались только куски гниющего мяса. Как большинство традиционистов, с их громкими заявлениями о вере в язык, его значение, цель и принцип, у Вонючки слова, скорее всего, расходились с делом.

И время от времени Корки улавливал ярость, которая выглядывала из-под горя Вонючки. Иной раз глаза пленника сверкали ненавистью, которая могла бы испепелить, если б взгляд обрел свойства лазерного луча, но тут же исчезала под слезами.

Возможно, Вонючка цеплялся за жизнь в надежде отомстить. До чего же глубоко заблуждался этот парень.

А кроме того, ненависть уничтожает ненавидящего. Мать Корки доказала истинность этого утверждения никчемностью своей жизни.

Быстро и эффективно Корки поменял бутыли на капельнице, поставив новую, с наркотиком, вводящим человека в полупарализованное состояние. У Вонючки осталось так мало мышечной массы, что искусственный паралич, похоже, и не требовался, чтобы удержать его на кровати, но Корки терпеть не мог оставлять что-либо на волю случая.

Ирония судьбы, но, чтобы хорошо служить хаосу, он не мог обойтись без стопроцентной организованности. Ему требовалась победная стратегия и тщательно спланированные тактические ходы для реализации этой стратегии.

Без стратегии и тактики ты не мог стать истинным проводником хаоса. Ты стал бы Джеффри Дамером [46] , или недавним губернатором Калифорнии, или какой-нибудь безумной старушкой, которая держит сотню кошек и заваливает двор мусором.

Пятью годами раньше Корки научился делать уколы, вводить иглу в вену, пользоваться капельницей, ставить катетер, как мужчине, так и женщине… С тех пор он с радостью несколько раз применил свои знания на практике, как, например, в случае с Вонючим сырным парнем, так что в умении пользоваться всем этим инструментарием не уступал опытной медсестре.

Собственно, и научила его всему медсестра, Мэри Нун. С лицом мадонны Боттичелли и глазами хорька.

Он встретил Мэри в университете, на собрании людей, интересующихся утилитарной биоэтикой [47] . Утилитарии верили, что существует возможность определить ценность каждого человека для общества, и медицинская помощь должна оказываться в соответствии с этой шкалой. Они выступали за убийство, в крайнем случае за отказ в лечении физически неполноценных, детей с синдромом Дауна, стариков старше шестидесяти лет, лечение которых требовало использования таких дорогостоящих методов, как диализ и коронарное шунтирование, и многих других.

То собрание запомнилось ему живой атмосферой и остроумными речами, а они с Мэри с первого взгляда поняли, что нашли друг друга. Они оба пили «Каберне совиньон», когда их представляли друг другу, и тут же страстно возжелали друг друга.

Несколько недель спустя, попросив Мэри научить его делать уколы и поддерживать жизнь пациента внутривенными инъекциями, Корки объяснил необходимость в этом быстро ухудшающимся здоровьем матери. «Я с ужасом жду дня, когда она не встанет с постели, но лучше буду ухаживать за ней сам, чем отдам незнакомым людям в дом престарелых».

Мэри сказала ему, что он — замечательный сын, и Корки смиренно принял комплимент. Притворство даюсь ему легко, потому что он лгал и о самочувствии матери, и о своих намерениях. Старуха была здорова, как Мафусаил за шестьсот лет до смерти, и Корки подумывал над тем, чтобы во время сна вколоть ей что-нибудь смертельное.

В принципе, он подозревал, что правда не укрылась от Мэри. Тем не менее она научила его всему.

Поначалу он полагал, что ее готовность пойти ему навстречу обусловлена похотью, которой она к нему пылала. Дикие кошки не совокуплялись так часто и с такой страстью, как Мэри Нун и Корки в те несколько месяцев, что провели вместе.