Какие-то мгновения Этан смотрел на бешеную скачку бета-волн и сравнивал со спокойным биением сердца.

— После пятидесяти шести минут активности его мозговая деятельность вернулась к длинным, медленным дельта-волнам?

— Совершенно верно. Пока он не умер на следующее утро.

— Если обе машины в порядке, как вы можете все это объяснить, доктор?

— Никак. Не могу. Вы спросили меня, есть ли что-то необычное в истории болезни пациента… что-то сверхъестественное.

— Да, но…

— У меня нет под рукой толкового словаря, но сверхъестественное, насколько мне известно, означает — выходящее за пределы нормального, что-то экстраординарное, что-то такое, чего нельзя объяснить. Я могу лишь рассказать вам, что произошло, мистер Трумэн. А вот почему, не имею ни малейшего представления.

Языки дождя лизали окна.

Рыча, скуля, завывая, ветер требовал, чтобы его впустили в дом.

Со стороны города донесся грохот.

О'Брайен и Этан посмотрели в окна, и Этан был почти убежден, что доктор подумал о том же: о женщинах и детях, гибнущих во время террористического акта, совершенного мусульманскими фанатиками-радикалами, кипящими от злобы и с демонической решимостью рвущимися уничтожить современный мир.

Какое-то время они вслушивались в угасающий грохот, наконец доктор О'Брайен облегченно выдохнул:

— Гром.

— Гром, — согласился Этан.

В Южной Калифорнии громы и молнии редко сопровождают ливневые дожди. Громовой раскат свидетельствовал о том, что в этот день погодные условия будут похлеще вчерашнего.

На экране по-прежнему вычерчивались бета-волны.

Пребывая в коме, Данни с кем-то пообщался, причем не в этом мире, не в мире снов, а в какой-то никому не ведомой реальности. Поучаствовал в разговоре, не произнеся ни слова, словно вдохнул с воздухом призрака, который из легких попал в сердце, а уже оттуда кровь по артериям унесла его в мозг, где он и бродил пятьдесят шесть минут.

Как арабский шейх в желтом головном платке и желтом плаще, который попал в Лос-Анджелес, потерев лампу и воспользовавшись услугами джинна, Корки ярким пятном кружил по темному дому трехглазого выродка.

Напевая сначала «Снова вместе», а потом «Тряхни своей штучкой», обе песни — хиты «Пичес энд Херб», он обследовал заваленные хламом комнаты, расставляя их по шкале грязности: грязная, более грязная, еще грязнее. Хотел найти то, что осталось от двадцати тысяч, которые он дал Хокенберри несколькими неделями раньше.

Здоровяк мог черкануть имя Корки в записной книжке, на визитной карточке, даже на стене, поскольку стены его бунгало очень уж напоминали стены общественного туалета. Корки это не волновало. Он же не называл Хокенберри своего настоящего имени.

Конечно же, с учетом дырявой памяти Хокенберри наверняка где-то записал его телефон. И это Корки не беспокоило. Если бы полиция и нашла бумажку с телефонным номером, тот бы никогда не вывел детективов на его след.

Каждый месяц или шесть недель Корки покупал новый сотовый телефон. Вместе с номером, зарегистрированным на ложное имя по ложному адресу. Именно такими телефонами пользовался Корки для деликатных звонков, связанных с его служением хаосу.

Поставлял их блестящий хакер и анархист-мультимиллионер Мик Сакатон. Продавал по шестьсот баксов и гарантировал работу каждого в течение тридцати дней.

Обычно у телефонной компании уходило два месяца на то, чтобы понять, что ее система взломана, и она обслуживает номер, по которому никто ничего не платит. Они блокировали номер и начинали искать вора. К тому времени старый мобильник Корки давно уже лежал в мусорном контейнере, а он звонил с нового.

Конечно, приобретая мобильники у Сакатона, он стремился не к экономии денег, а к анонимности в действиях, направленных против закона. Однако его радовала возможность внести свою лепту в грядущее разорение оператора сотовой связи. Пустячок, а приятно.

Наконец Корки нашел деньги в спальне Неда Хокенберри, которая лишь немногим отличалась от берлоги медведя. На полу валялись грязные носки, журналы, пустые пакеты из-под чипсов, пустые бумажные контейнеры из «Кентукки фрайд чикен» [65] , обсосанные куриные кости. Деньги лежали в жестянке из-под вяленого мяса, задвинутой под кровать.

Из двадцати тысяч осталось только четырнадцать. Остальные шесть ушли, должно быть, на еду.

Корки взял деньги и оставил коробку.