– Пишемся, – кивнул корреспондент.

– Ольга Юрьевна, руководство запретило пускать в эфир нашу передачу, – Миша Осипов так кричал в трубку, что у Оли заболело ухо, – представляете, без всяких объяснений, просто нет – и все!

– Ну, наверное, какая-то причина есть, – сказала Оля.

– Очень, очень формальная причина. Отговорка. Будто бы, пока идет расследование, информация об этом убийстве засекречена в интересах следствия.

– Но мы с вами не выдавали никакой информации. Только общие рассуждения. Ваше руководство видело запись?

– Конечно. По-моему, больше всего их напугала та часть разговора, где мы обсуждаем, почему закрыли группу Гущенко. Я предложил обрезать этот кусок, но все бесполезно. Знаете, я десять лет на телевидении, но такого у меня еще не было. Иногда просят что-то смягчить, не называть имен, но чтобы совсем сняли передачу, в день эфира, когда уже прошли анонсы, – это что-то запредельное!

– Ясно, – рассеянно ответила Оля.

В кабинет заглядывала медсестра Зинуля и делала выразительные знаки. Надо были идти к старику Никонову. Только что явился главный со свитой. Наташка успела сбегать к нему, нажаловаться, что мужа неправильно лечат. Оказалось, у нее есть кто-то там важный в министерстве, она тут же, из кабинета главного, ему и позвонила.

Главный еще не остыл после истории с Ивановым по матери и сейчас возбужденно потирал руки, сверкал грозными очами. Оля этого сверкания не боялась и вкратце объяснила главному, в чем суть претензий госпожи Никоновой.

– Девушка хочет, чтобы старик сначала был немножко вменяемым и подписал завещание, а потом чтобы сразу стал совсем невменяемым и остаток своих дней провел в интернате.

– Вот гадина! – возмутился главный, правда, возмутился шепотом, Оле на ушко.

Было забавно и грустно наблюдать, как в Германе Яковлевиче кипит внутренняя борьба. Ему хочется казаться хорошим, честным, совестливым человеком. Ему стыдно брать взятки, трястись перед начальством. Ему важно, что о нем думают коллеги. Но он боится остаться в дураках, упустить выгоду, нарваться на неприятности.

«Все берут, а я дурак, что ли?»

Если Наташка еще не предложила ему деньги либо дорогой подарок, то обязательно предложит. Тогда он с умным видом угробит старика и скажет, что виновата доктор Филиппова.

Оля зашла в кабинет за медицинской картой Никонова, и тут как раз позвонил Миша Осипов.

– Что вам ясно? – кричал Миша. – Вы знаете, почему это произошло? Знаете? Тогда объясните мне, пожалуйста, потому, что я ничего не понимаю. У меня такого никогда не было.

– Да, извините. Я просто ляпнула. Я тоже, конечно, не понимаю. Это прямо мистика какая-то.

– Мистика? Кстати, да, очень похоже. Слушайте, а помните, вы мне говорили тогда, полтора года назад, когда вы занимались Молохом, у вас в вашем компьютере постоянно пропадал доступ в Интернет?

– Ольга Юрьевна! – громко позвала Зинуля. – Вы меня, конечно, извините, но вас ждут. У Никонова истерика, Герман Яковлевич сказал, надо делать инсулиновую кому и электрошок, и еще назначил аминазин с галоперидолом, лошадиные дозы! А у старика сердце слабое, и сосуды.

– Миша, простите, мне надо идти, я вам перезвоню, когда освобожусь. – Оля хотела отсоединиться.

– Подождите! – крикнул Осипов. – Вы кому-нибудь говорили, что я вас пригласил на съемку? Вы звонили Соловьеву, Гущенко? Обсуждали это с ними?

– Миша, бросьте. Вы что? Я ни с кем ничего не обсуждала. А насчет Интернета, кстати, это полная чушь. Совпадение. У меня компьютер тогда был старый, зависал постоянно. Все, Миша, мне пора, меня больные ждут.

– Ладно. Хорошо. Еще одна секунда. Я тут раскопал кое-что, я вам сказал, что собираюсь провести независимое расследование, на самом деле я его уже веду. Помните, мы говорили об этом певце, о Вазелине, с которым у Жени Качаловой был роман? Так вот, в воскресенье вечером, незадолго до убийства, их видели вдвоем, в ночном клубе. Они уехали вместе. Мальчик, ваш пациент, который свихнулся на его песнях, все еще лежит у вас?

– Да. А что?

– Вы разрешите мне снять его?

– Разрешение на съемку в клинике дает главный врач. Что касается мальчика, надо спросить его родителей, хотят ли они, чтобы он появился на экране. Вообще, Миша, мне не нравится ваша идея снимать больного мальчика. Извините, меня ждут.

– Ладно. Я понял. Встретимся и все обсудим. В любом случае я буду вести свое расследование, и мне понадобится ваша консультация. Могу я к вам обратиться?

– Конечно.

– Ольга Юрьевна, я спрашиваю не из вежливости. Это может быть рискованно. Вы не боитесь?

– Ничего я не боюсь. Обращайтесь сколько угодно. Все, Миша, простите, мне правда пора. У меня очень тяжелый больной.

Из коридора доносился шум. Зинуля скрылась, возмущенно крикнув напоследок:

– Ну нельзя же так! Угробят старика!

В коридоре беднягу Никонова скручивали санитары. Герман Яковлевич стоял тут же, в окружении преданной свиты, и давал короткие злые указания. Оля заметила, что волос из носа у него уже не торчит, а под пуловер надета белоснежная рубашка.

– А, вот наконец доктор Филиппова удостоила нас, – ласково пропел главный.