– Ольга Юрьевна! Спасите меня! Мне нельзя шок, у меня сердце! Позовите кардиолога!

– Павел Андреевич, все хорошо, не будет никакого электрошока, сегодня вас посмотрит кардиолог, а сейчас давайте пойдем в палату, вам надо лечь.

– В палату? – недоверчиво спросил старик. – Не в процедурную? Правда в палату? Скажите им, пусть они меня отпустят.

Главный хмуро кивнул санитарам, мол, отпускайте, можно. Когда они перестали его держать, он чуть не упал. Оля ловко подхватила его под руку и повела к боксу. Старик тихо всхлипывал и бормотал:

– Не надо шока, не надо, я боюсь, я не могу, не могу, не могу.

– Ольга Юрьевна, – прозвучал сзади голос главного, – мы вас ждем у вас в кабинете.

– Да, Герман Яковлевич.

Оглянувшись, она заметила среди знакомых санитаров новенького. Парень лет двадцати двух, высокий, полноватый, с приятным лицом, круглым и добродушным.

Когда Вазелин ушел, Наташа несколько минут слонялась по квартире, машинально вытирала пыль, складывала вещи на полках. Запустила стиральную машину, обнаружила, что у Ваза оторвалась пуговица от рубашки, села пришивать. Спать ей уже не хотелось.

Он опять, в сотый, в тысячный раз обидел ее. Она давно привыкла к его хамству и принимала это как должное. Вазелин творческая личность. Все творческие личности орут, хамят, матерятся. Это Наташа знала точно, поскольку большая часть ее жизни проходила за кулисами эстрадного мира.

По сравнению с попсовыми идолами, которые прыгали по сцене и открывали рты под фанеру, Вазелин был действительно гений. Он сам пел, сам сочинял стихи и музыку. Он ни на кого не был похож, придумал свой стиль, свое направление и только за это был достоин тех пиар-усилий, которые на него тратились. К тому же он был очень сексапилен. Низкий бархатный голос, отличная фигура, широкие плечи, узкие бедра, породистое мужественное лицо. Наташе нравилось, что у них не только деловые отношения. Вокруг крутилось множество девиц, моложе и красивей Наташи, она, конечно, ревновала, но не слишком, поскольку знала, что он все равно всегда возвращается к ней.

Наташа была убеждена, что любые человеческие отношения, сотрудничество, дружба, любовь, строятся по стандартной схеме: кто кого грузит и парит. Она давала Вазелину себя грузить и парить по полной программе и чувствовала, что именно это – гарантия стабильности. Он от нее никуда не денется просто потому, что тяжесть такого груза и жар такого пара никто, кроме нее, не выдержит.

Расхаживая по его квартире в халате, неумытая, лохматая, но уже с веником, с пыльной тряпкой, Наташа нашла старинную серебряную опасную бритву и тут же вспомнила песенку про серебряный клинок и перерезанное горло девы Ангелины. Бритва валялась в ванной, в тумбе под раковиной. Как раз сегодня ночью ей снилось, как Ваз идет на нее с этой бритвой. Сон был настолько реальный, что она, проснувшись, решила найти старое лезвие, выбросить, от греха подальше.

Ей снились кошмары. Она постоянно слушала его песни, привыкла к ним и вроде бы пропускала все мимо ушей. Но что-то оседало в мозговых извилинах, как ржавчина в старых водопроводных трубах. Ей снилось, как Ваз делает то, о чем поет. Душит, режет, насилует, пьет кровь, раскапывает могилы.

Наяву она искренне возмущалась людьми, которые критиковали его творчество, называла их бездарными завистниками. Во сне кошмары, придуманные Вазелином, оживали. Она видела Ваза с топором, с электрическим ножом, окровавленным ртом, с выпученными глазами, и потом потихоньку выбрасывала наиболее опасные штуки. Топорик для разделки мяса, электрический нож.

Наташа взяла бритву двумя пальцами, завернула в газету, выбросила в помойное ведро. И тут позвонил продюсер Бориска, сказал, что придется арендовать новую студию, подешевле, что презентацию книги стихов Ваза никто спонсировать не хочет, и вообще – труба, хуже некуда. Он пытался пробить интервью в нескольких глянцевых журналах, но не удалось. Ваз перестает быть брендом, надо что-то делать.

– Почему не удалось? – удивилась Наташа. – Вот сейчас как раз он сидит в кафе. Дает интервью.

– Кому?

Наташа рассказала о корреспонденте, гордо и слегка язвительно сообщила, что он сам подошел к Вазу после концерта и будет шикарный разворот, с фотографиями, бесплатно, без всяких Борискиных хлопот.

– Этого не может быть, – сказал Бориска, – я только что получил от них отлуп. Они, конечно, обещали, но не раньше осени. Либо надо напрямую, за бабки, а у нас сейчас голяк. Слушай, а как фамилия этого корреспондента?

– Не знаю. Зовут Антон. Фамилию мы с Вазом не спрашивали.

– Где, говоришь, они сидят? – тревожно спросил Бориска.

– Да близко, в кафе, через квартал отсюда.

– Черт. А я думаю, чего у него мобильник выключен?

– Ну да, он во время интервью всегда выключает. – Наташе мгновенно передалась Борискина тревога.

Не случайно, когда Вазелин уходил, она попросила его проверить удостоверение у корреспондента. Это мог быть кто угодно. К Вазелину иногда приходили под видом журналистов всякие психи, фанаты или, наоборот, ненавистники, борцы за честь русской поэзии и песенного искусства. Неизвестно, кто хуже. Среди фанатов попадались фетишисты. Они отрывали пуговицы от одежды, воровали нижнее белье, грязные носки. Один такой, вполне нормальный с виду, стянул у Ваза дорогие часы прямо с руки, другой вообще вцепился в волосы, выдрал клок.