Тетка относилась к тому типу женщин, которые всех ненавидят и ненависть свою облекают в благопристойную форму «мнения». У нее была такая присказка: «Я хочу сказать». Наверное, ни разу в жизни она не захотела сказать ничего хорошего. Всегда только плохое, злое.

Главным объектом теткиного «мнения» была мама Ики.

– Я хочу сказать, это она во всем виновата. Кто? Мамочка твоя! Охмурила Павлика, женила на себе. Он с детства был недотепой. Потом заставила его заниматься этим проклятым бизнесом, сама дома сидела, тунеядка, а он работал, а ей все мало, мало, вон сколько золота себе накупила. Я хочу сказать, у меня вот никогда в жизни столько не было, а мог бы Павлик, между прочим, сестре родной подарить колечко, сережки, но нет, все этой сучке белобрысой, мамочке твоей. А кто она такая, спрашивается? Дура необразованная, только могла, что задницей крутить. Да и крутить-то было особенно нечем. Я хочу сказать, ни кожи ни рожи.

Вначале Ика плакала, кричала, даже бросалась на тетку с кулаками, но в ответ получала тяжелые оплеухи и новые порции «мнения».

Часть маминых украшений тетка продала, часть оставила себе. Ику каждый раз колотила дрожь, когда она видела, как тетка вдевает в свои уши мамины сережки, как нанизывает на толстые пальцы мамины кольца, которые специально увеличила в ювелирной мастерской.

– Ну что вылупилась? Иди, делай уроки! Я в своем праве, это все на денежки брата моего куплено. Я хочу сказать, ни копейки тут ее нет, и твоей тоже! Иди, дармоедка, чтоб я тебя не видела! Вот отправлю в детский дом, тогда поймешь, кто ты такая есть. Я хочу сказать, в нормальный небось не возьмут, ты ведь слабоумная, только и умеешь, что задницей крутить да ноги задирать в своей гимнастике. Даже говорить по-человечески не можешь, ы-ы-ы! – Она корчила рожи, передразнивая Икино заикание.

При посторонних тетка поразительно менялась. Губы растягивались в заискивающей, плоской улыбке, глазки бегали, голос делался тягучим, влажным, со слезой.

– Я хочу сказать, мы люди бедные, от братца-то ничего не осталось, только вот девочка-сирота, я уж ее, как могу, воспитываю, бьюсь из последних сил, я насквозь вся больная, давление у меня и сахар высокий.

Ика никому не смела пожаловаться. Она боялась, что не поверят или расскажут тетке, как она жалуется, и та сдаст ее в детдом. Заикаться она стала еще сильней, произнести целиком фразу было мучительно тяжело. Но все-таки училась Ика хорошо. За письменные работы получала четверки и пятерки, только устно не могла отвечать. Ее жалели, к доске не вызывали.

Друзей у нее почти не осталось. Раньше с ней хотели дружить многие, родители устраивали дома детские праздники, всем гостям дарили подарки. Теперь она никого не могла пригласить в гости, тетка не разрешала. Из-за заикания с ней даже поговорить было невозможно.

Лет с шести она ходила раз в неделю к доктору-логопеду, милому старику. Ей нравилось с ним заниматься, но толку от занятий было мало. Наверное, она могла бы этому доктору рассказать, как плохо ей с теткой, но, пока думала, решалась, занятия кончились. Оказалось, что уже год доктор занимается с ней бесплатно. Тетка платить отказывается, он несколько раз говорил с ней, она сказала, что найдет Ике другого врача.

– Так что, прости, деточка, не грусти и, главное, не нервничай. Тогда все будет в порядке.

Конечно, никакого другого врача тетка ей не нашла. Расставшись с доктором, Ика почувствовала себя совершенно беззащитной, никому не нужной.

Тетка постоянно внушала ей, что она урод и нечего вертеться перед зеркалом. Покупала ей одежду, добротную, не дешевую, чтобы никто не подумал о ней, о тетке, будто экономит на девочке-сироте. Но настолько уродливыми были эти юбки, кофты, куртки, сапоги, туфли, что Ику каждый раз тошнило, когда она это на себя надевала, и действительно не хотелось смотреть в зеркало.

Ика не могла заткнуть тетку, которая постоянно говорила гадости про нее и про ее погибшую маму. Она вынуждена была все это слушать и чувствовала себя предательницей, ничтожеством. Гимнастику она давно забросила, стала вялой, сонной, безразличной. Нарочно уродливо остригла волосы. Без конца что-то жевала. За полгода она поправилась на десять кило. Лицо стало отечным, тяжелым, испортилась кожа. Волосы торчали безобразными перьями. Она сутулилась, вжимала голову в плечи. В двух передних зубах образовались дырки, она не пошла к врачу, а тетке, конечно, было наплевать. Зубы почернели и раскрошились.

Ика тихо подыхала от тоски, одиночества, унижения, от безнадежной теткиной ненависти. Единственным человеком, который хоть иногда ее замечал, беспокоился о ней, осталась ее подруга Маринка. Она жила в соседней квартире, когда-то они вместе занимались гимнастикой.

Маринка была на два года старше и выглядела потрясающе. Высокая тонкая блондинка с длиннющими ногами, голубыми глазами, пухлыми губами. В пятнадцать она стала «Мисс Быково». Отправилась в Москву, покрутилась в мире модельных агентств и конкурсов красоты, в итоге вышла замуж за известного певца Валерия Качалова.

В Быково она приезжала довольно часто, навещала родителей.

– Что с тобой происходит? – спросила Маринка, когда приехала в очередной раз. – Ты болеешь? Тебя гормонами лечат?

– Нет. Это я нарочно, – призналась Ика и впервые в жизни рассказала все не подушке, не кафельной стене в ванной, не надгробному памятнику, а живому человеку. Маринка слушала так терпеливо, так сострадательно, что, рассказывая, Ика почти перестала заикаться.

Они сидели ночью на маленькой чистой кухне Маринкиных родителей, курили, пили кофе и дорогой французский коньяк.