— Сорвал банк.

— В каком-то смысле да. Но я подозреваю, что рождение в семье вундеркинда тоже не простое дело, это требует огромных усилий. Иных, чем забота об инвалиде, но тем не менее.

— Юджиния не рассказывала вам об этом?

— Она не любила много говорить о Гидеоне, а когда они с Ричардом разошлись, вообще не упоминала о нем, как, впрочем, и о Ричарде. Да и ни о ком из Дэвисов. По большей части во время своих визитов она помогала мне с Вирджинией. Моя девочка очень любила гулять в парках. И на кладбищах тоже. Наш любимый маршрут проходил по старому Кэмберуэльскому кладбищу. Но я редко ходила туда вдвоем с Вирджинией, потому что мне приходилось фокусировать на ней все свое внимание и я не получала от прогулки никакого удовольствия. А с Юджинией было гораздо проще. То она присмотрит за Вирджинией, то я. Мы беседовали, читали надписи на могильных камнях. С ней нам было очень хорошо.

— Вы разговаривали с ней в день похорон Юджинии? — спросила Барбара.

— Конечно. Но боюсь, ни о чем таком, что могло бы помочь вашему расследованию, мы не говорили. Только о Вирджинии. О том, как это тяжело. О том, как мне справиться с этим. Слова Юджинии были для меня большим утешением. Все эти годы она была мне утешением. А Вирджиния… Вирджиния научилась узнавать ее. Радоваться при виде ее…

Линн замолчала. Она поднялась и подошла к мольберту с последним, незаконченным рисунком своей дочери, на котором отпечатался мгновенный переход от жизни к смерти.

— Вчера я попробовала сама нарисовать несколько таких картин, — задумчиво произнесла Линн. — Я хотела почувствовать то, что чувствовала она, а рисование доставляло ей несказанную радость. Но у меня не получилось. Я начинала снова и снова, пока руки не стали черными от красок, которые я смешивала так и сяк, и все равно ничего такого не почувствовала. И тогда я наконец поняла, как счастлива она была: она навечно осталась ребенком, которому в жизни нужно так мало.

— В этом урок для нас всех, — заметила Барбара.

— Да, верно.

Линн с головой ушла в созерцание рисунка. Барбара заворочалась в своем кресле, желая вывести ее из задумчивости и напомнить о своем присутствии.

— В Хенли Юджиния встречалась с мужчиной, миссис Дэвис. Это военный в отставке, его зовут Тед Уайли. У него книжный магазин напротив коттеджа Юджинии. Она когда-нибудь упоминала его имя при вас?

Линн Дэвис оторвалась от рисунка.

— Тед Уайли? Владелец книжного магазина? Нет. Она никогда не рассказывала мне о человеке по имени Тед Уайли.

— А о ком-нибудь другом, с кем у нее были близкие отношения?

Линн обдумала этот вопрос.

— Она старалась не рассказывать о себе слишком много. Всегда была довольно сдержанной. Но по-моему… не знаю, поможет ли вам это, но последний раз, когда мы с ней разговаривали — это было незадолго до кончины Вирджинии, — она сказала… Знаете, я не уверена, важно ли это. По крайней мере, означает ли это, что она испытывала к кому-то особые чувства.

— Думаю, это нам поможет, — сказала ей Барбара. — Что именно она сказала?

— Дело даже не в том, что она сказала, а в том, с какими интонациями. В ее голосе была легкость, которой я раньше не слышала. Она спросила, верю ли я, что можно влюбиться там, где совсем не ожидаешь найти любовь. Она спросила, считаю ли я возможным, что можно знать человека не один год, а потом вдруг увидеть его совершенно в ином свете, чем раньше. Спросила, считаю ли я возможным, чтобы из этого нового взгляда выросла любовь. Может, она говорила о том военном, про которого вы спрашивали? О том, кого она давно знала, но в кого влюбилась только сейчас?

Барбара тоже подумала, что это вполне вероятно. Но не стоило забывать, что в момент своей смерти Юджиния Дэвис находилась рядом с жилищем другого мужчины, имея в сумочке его адрес.

Она спросила:

— А про Джеймса Пичфорда она не говорила?

Линн покачала головой.

— А про Пичли? Или Пичеса?

— Нет, этих имен я не припомню. Но такой уж она человек: не любила рассказывать о себе.

Женщина, которая не любила рассказывать о себе и которую в конце концов убили. А что, если ее убили именно потому, что она не хотела о себе рассказывать?

Старший инспектор Эрик Лич слушал старшую сестру реанимационного отделения больницы «Чаринг-Кросс». Ничего хорошего она ему не сказала. «Без изменений» — эту формулировку врачи используют, когда отдают судьбу пациента на волю Бога, судьбы, природы или времени. Им не надо прибегать к ней, если больному становится лучше, если старуху с косой удалось отогнать, если имело место неожиданное и чудесное выздоровление. Лич повесил трубку и в задумчивости уставился на заваленную бумагами столешницу. Он размышлял не только о случившемся с Малькольмом Уэбберли, но и о собственных недостатках и о влиянии этих недостатков на его способность предвидеть повороты в ходе расследования.