Он сказал:

— Наезд на пешехода и дальнейший побег с места происшествия в Хэмпстеде произошел примерно между десятью и одиннадцатью часами. Харриет Льюис говорит, что вы можете дать Кате Вольф алиби на это время. Но, по ее словам, вы отказываетесь это сделать, что заставляет меня думать, будто между вами и Катей происходит нечто такое, что выставит одну из вас или обеих в дурном свете, если о ваших отношениях станет известно.

— Я уже говорила вам: я не собираюсь это обсуждать.

— Я помню ваши слова, мисс Маккей. Они были сказаны громко и четко. Так может, сначала выясним, что вы не отказываетесь обсуждать? Как насчет голых фактов без всяких приукрашиваний?

— Я вас не понимаю.

— Игра в «да» и «нет».

Норин Маккей бросила быстрый взгляд на бар, где ее коллеги поглощали каждый свою пинту «Гиннеса». Опять скрипнула входная дверь, впуская еще трех служащих тюрьмы. Все они были женщинами, одетыми в такие же костюмы, как и сама Маккей, их начальница. Две женщины окликнули ее с неуверенным видом, будто размышляли, подойти к ее столику в надежде на знакомство со спутником старшей надзирательницы или не стоит. Норин резко отвернулась и тихим голосом произнесла:

— Это невозможно. Я не могу… Мы должны немедленно покинуть это место.

— Ваш побег отсюда будет выглядеть не очень красиво, — промурлыкал Нката. — Особенно если я последую за вами, выкрикивая ваше имя. Но дайте мне несколько «да» и «нет», и я уйду, мисс Маккей. Тихо, как мышка, и тогда вы сможете рассказывать про меня своим коллегам что угодно. Школьный инспектор зашел поговорить о ваших племянниках. Агент «Манчестер юнайтед» интересуется перспективным мальчиком. Мне все равно. Сыграем в мою игру, и вы получите свою жизнь обратно, какой бы она ни была.

— Вы ничего не знаете о моей жизни.

— Ну да. Я так и сказал. Какой бы она ни была.

Она смерила его тяжелым взглядом, но потом все-таки согласилась.

— Хорошо. Спрашивайте.

— Она была с вами вечером три дня назад?

— Да.

— Между десятью и полуночью?

— Да.

— Во сколько она ушла?

— Вы сказали только «да» и «нет».

— Ах да. Она ушла до полуночи?

— Нет.

— Она пришла до десяти?

— Да.

— Она пришла одна?

— Да.

— Миссис Эдвардс знала, где она была?

При этом вопросе Норин Маккей взмахнула ресницами и отвела взгляд, но было не похоже, будто она собирается солгать.

— Нет, — ответила она.

— А прошлой ночью?

— Что прошлой ночью?

— Катя Вольф была у вас вчера вечером? Скажем, после того, как ушел ее адвокат?

Норин Маккей взглянула ему прямо в глаза и выдержала паузу, прежде чем ответить:

— Да.

— Она осталась? В половине двенадцатого, в двенадцать она еще оставалась у вас?

— Да. Она ушла… Наверное, уже шел второй час, когда она ушла.

— Вы знаете миссис Эдвардс?

Она снова отвела взгляд. Нката заметил, как сжались ее челюсти. Она сказала:

— Да. Да. Я знаю Ясмин Эдвардс. Она почти весь свой срок отсидела в «Холлоуэе».

— Вы знаете, что она и Катя…

— Да.

— Тогда зачем вы путаетесь между ними? — спросил он неожиданно, отказываясь от предложенной им самим игры в «да» и «нет». Им двигала некая внутренняя потребность, которой он пока не мог дать имени, которой он еще не понимал. — Или у вас с Катей есть план насчет нее? Вы каким-то образом хотите использовать ее и ее сына?

Норин молча смотрела на него. Он продолжал:

— Они — живые люди, мисс Маккей. У них есть своя жизнь, у них есть чувства. Если вы и Катя задумали что-то дурное против Ясмин, например навести след к ее двери, очернить ее в глазах полиции, подвергнуть ее и мальчика риску…

Норин дернулась вперед, прошипела прямо в лицо полицейскому:

— Как вы не понимаете, что происходит совсем обратное? Это меня очернят. Это я рискую. А почему? Потому что я люблю ее, констебль. Это мой грех. Вы думаете, все дело в нетрадиционном сексе? Думаете, это злоупотребление властью? Принуждение, ведущее к извращению, и тошнотворные сцены, в которых отчаявшиеся женщины, привязав к бедрам фаллоимитаторы, взбираются на отчаявшихся женщин-заключенных? Почему-то вы не думаете, что все гораздо сложнее, что я люблю того, кого не имею права любить в открытую, и поэтому люблю ее так, как мог, и еще я знаю, что в те ночи, когда она не со мной — а таких ночей гораздо больше, чем когда мы вместе, — она с кем-то другим, она любит кого-то другого или, по крайней мере, притворяется, что любит, и это потому, что я сама так захотела. И все споры, которые мы с ней ведем, не имеют решения, потому что мы обе правы, каждая в своем выборе. Я не могу дать ей того, что она хочет от меня, и не могу принять того, что она хочет дать. Поэтому она отдает это где-то еще, а мне остается только подбирать остатки, и она тоже подбирает остатки от меня, да, так оно и есть, сколько бы она ни говорила о том, что как-нибудь, когда-нибудь, для кого-нибудь ситуация переменится.

После этой речи она откинулась на стуле, прерывисто дыша, и стала натягивать на себя темно-синее пальто. Потом Норин Маккей встала и направилась к выходу.

Нката последовал за ней. На улице яростно задувал ветер. Маккей стояла в свете фонаря, она все еще не могла отдышаться, словно бегун на длинной дистанции. Одной рукой она держалась за фонарный столб. Ее взгляд был направлен на здание тюрьмы.

Маккей скорее почувствовала, чем увидела приближение Нкаты. Не глядя на него, она заговорила: