Шрифт:
Вдруг оглушительно хрястнуло бревно. Загромыхали, валятся сверху камни. Мы машинально обнялись с Иваном. Сейчас потолок осядет и погребёт нас. Я до боли закусил губы, чтобы не закричать…
Но потолок обвалился поодаль. Там, откуда мы уже ушли. Над нами он только прогнулся. Угрожающе трещали перекошенные балки. Нам прямо на макушки, за ворот сыпался песок.
Потянуло свежим ветром. Мы протиснулись в узкую щель между обрушившейся гранитной глыбой и стеной. Кубарем скатились в штрек. Несколько минут лежали недвижно. Казалось, последние силы покинули нас. От усталости и ушибов я не мог даже пошевелить рукой.
Иван поднялся первый. Он разыскал вентиляционную трубу и щиток с инструментами. По ним мы смогли правильно сориентироваться. Поддерживая друг друга и хромая, мы медленно побрели вдоль штрека. Наконец увидели спасительные огоньки…
Оказывается, мы более суток пробыли под землёй. Нас уже начали искать. Но, как мы и думали, совсем не там, где мы были.
Дома мы спали беспросыпно двое суток. А когда встали, мама растопила баню. Столько пару было, что мы с Иваном чуть уши не ошпарили. Хлещем друг дружку берёзовыми вениками, пахнущими мятой и полынью, песни распеваем, громко смеёмся ни с того ни с сего. Вроде бы смешного ничего нет, а мы хохочем вовсю. Радостно нам, весело. И есть с чего веселиться.
Ссадины на теле щиплют. Но зато мы уже отдохнули и теперь не чувствуем боли. К нам возвратились прежние силы. А беда, которую вместе испытать пришлось, породнила нас ещё больше.
Мы вышли из бани разрумяненные и чистые. Напились чаю с мёдом. Сидим, как почётные гости. Мать хлопочет у стола — одно подаёт, другое убирает. А самовар паром исходит, пыхтит, как паровоз.
Потом мама села напротив, подпёрла рукой подбородок и глаз от нас оторвать не может. А глаза-то слёз полны и радости.
— Ешьте, набирайтесь силёнок, — приговаривает мама, придвигая к нам всякие вкусности. — Ангел-хранитель простёр над вами крылья, уберёг вас. Из пасти самого Азраиля вырвались…
Мы вышли в сад. Сидим в беседке, на ветру прохлаждаемся. Каким же он нам кажется сладостным, этот ветер!
Иван в моей одежонке. Та, в которой мы вышли из-под земли, превратилась в лохмотья. Её пришлось выбросить. Гляжу на Ивана, и меня смех разбирает. Он выше меня ростом. Мои брюки ему чуть пониже колен. Он похож в них на цаплю. Я сказал ему об этом.
Иван молчит, насупясь, взглянул на меня в упор.
— Твоя матушка сказала, что Ванька Рогов на каникулы приехал. Пойдём-ка к нему, — сказал Иван.
— Зачем?
— Точка! Надо и нам готовиться в техникум.
Ванька оказался дома. Он пригласил нас в комнату.
Но мы предложили отправиться в сад. С наслаждением растянулись на душистой траве. До сего времени я не замечал, что обычная трава так хорошо пахнет. Ванька взахлёб рассказывал о своей студенческой жизни. Да вдруг осёкся.
— Что это вы уткнулись мордами в траву, словно есть её собрались? — спросил он.
— Как она здорово пахнет! — проговорил Иван.
— Иди ты! — не поверил Ванька Рогов и, сорвав пучок травы, поднёс к носу.
Шестой рассказ Гильфана
Однако нашим планам на этот раз не суждено было осуществиться. От намерения поступить в техникум пришлось отказаться.
Встав, как обычно, спозаранку, я вышел во двор и сделал зарядку, облился холодной водой.
Из дому вышла мама. Она присела на ступеньках крыльца, постелила на колени головной платок и стала расчёсывать волосы. Когда она проводила по ним гребешком, я слышал, как потрескивают волосы. Я подошёл к ней.
С детства мне нравилось смотреть, как мама расчёсывает волосы. С давних пор длинные и толстые косы считались богатством девушки, её гордостью. Расчёсывая волосы, мама всегда бывает задумчива. Наверно, вспоминает свою молодость. Сейчас её волосы не такие волнистые и пышные, как были прежде. Мне всякий раз становится грустно, когда я замечаю, что мамины косы стали чуть короче и тоньше. А то вдруг промелькнёт в них серебряная нить. С лёгкой печалью в голосе мама говорит, что, если косы утрачивают красу свою, это означает, что проходит пора молодости. Смотрю с нежностью на маму, и мне хочется взять гребешок и самому расчесать её волосы.
Мама убрала волосы, внимательно этак поглядела на меня, тихонечко вздохнула и говорит:
— Давай-ка поговорим с тобой, сынок, пока дети спят.
— О чём, мама?
— О тебе, сынок.
— А что обо мне говорить?
— В семье теперь вместо отца ты за старшего. Все мы на твоих плечах сидим.
— Ничего. Как-нибудь перебьёмся. Буду больше работать, — сказал я и, перекинув полотенце через плечо, хотел подняться.
Но мама удержала меня за руку.
— Посиди-ка, не спеши, сынок… Недаром люди заметили, что горе не приходит в одиночку. Вчера письмо мне принесли. Твоя Хадича-жинге померла. Анвара с Абдуллой оставила сиротами.