Гарри смущенно поежился.

–  Мне кажется, - начал он, - что безответственно было бы делать преждевременное заявление, пока мы не были уверены во всех фактах. Мы сочли такое решение наилучшим.

–  В этом я не сомневаюсь. И именно об этом решении сейчас и идет беседа.

Пападопулос был мужчина крупный - вполне подходящий контейнер для трезвого подхода к неокантианскому материализму, который и создал профессору репутацию сначала в научных кругах, потом и вообще в мире. С лица его не сходило выражение бесстрастной скуки, тон всегда был сух и официален. Чем-то он напомнил Гарри старый фолиант по метафизике - сухой, пыльный, подавляющий просто своим присутствием.

–  Я с грустью констатирую, - продолжал профессор, - что, вероятно, последует совершенно аналогичный образ действий, если будет принято продолжение передачи.
– Он сделал паузу и среагировал на что-то в лице Гарри.
– Итак, произошло еще что-то? Вы опять скрываете информацию?

–  Мы обнародовали все, что у нас есть, - ответил Гарри.

–  Не пытайтесь, пожалуйста, отвечать уклончиво, мистер Кармайкл.
– Пападопулос наклонился через стол, выразив на лице скучающее раздражение и легкое отвращение. Такого человека, подумал Гарри, легко невзлюбить с первого взгляда. Под этой самоуверенностью, вопреки его репутации и достижениям, скрывалась болезненная тяга самоутвердиться. Он все время боялся, что его оценят не так высоко, как он того заслуживает.
– Итак, происходит ли сейчас что-то такое, о чем миру следует знать?

«Когда будет время, я вам скажу».

–  Нет.

Черт бы побрал Розенблюма. И президента вместе с ним.

–  Понимаю. И почему же я не верю вам, мистер Кармайкл?
– Он облюбовал кресло и опустил себя в него.
– К вашей чести надо сказать, что вы неумелый лжец.
– Тяжело отдуваясь, будто после долгой ходьбы, профессор Пападопулос прервал речь, чтобы собраться с силами.
– Секретность - безусловный рефлекс в этой стране, как и в моей. Она душит мысль, тормозит научный прогресс и разрушает целостность.
– Профессор подался вперед.
– Уничтожает ее.
– Глаза Пападо-пулоса сощурились в щелки; он созерцал невежественное самодовольство окружающего мира.
– Я предположил, что единственной причиной опубликования информации явилось то, что передача, очевидно, кончилась и ничего более не поступало. Такой факт имеет место?

–  Профессор, все это нас ни к чему не приведет. Я отмечу ваш протест и доведу его до сведения моего начальства.

–  В этом я не сомневаюсь. Таким образом, как я понимаю, дальнейшая передача имела место?Это была текстовая передача? Вы достигли каких-либо успехов в ее расшифровке?

–  Если будут какие-либо дальнейшие передачи, - сказал Гарри,- мы обнародуем информацию.

–  Истинные слова ливрейного лакея.
– Пападопулос поднял глаза на портрет Роберта X. Годдарда, висевший на стене за столом Гарри.
– Ему, знаете ли, все это было бы крайне неприятно.

Гарри встал.

–  Очень любезно было с вашей стороны посетить нас, профессор.

Пападопулос кивнул и опустил глаза. «Вы, Кармайкл, не стоите, чтобы я на вас время тратил». Гарри как профессиональный чиновник жил взаимопониманием и компромиссом. Конфликты, которые никак не могут оказаться продуктивными, были совсем не по его части.

–  Что случилось, то случилось, - заключил Пападопулос.
– Меня же теперь волнует будущее. Я намеревался спросить вас, какова будет ваша позиция в случае, если из Геркулеса будет передано еще что-нибудь. Ваша позиция, мистер Кармайкл, а не правительства. Я опечален, что получил подобный ответ.

Гарри сделал несколько шагов к двери, приглашая профессора покинуть кабинет.

Пападопулос остался сидеть в кресле.

–  Даже у чиновника должна быть совесть. Люди, на которых вы, мистер Кармайкл, работаете, заинтересованы только в одном: в политических преимуществах, которые можно извлечь из ситуации. Позвольте мне напомнить, что ваш долг прежде всего перед нами всеми, а не перед вашими закоснелыми нанимателями. Восстаньте против этих негодяев!
– Он возвысил голос.
– Вы обязаны так поступить ради всех, кто пытается понять природу мира, в котором мы живем. И ради себя самого.

–  Профессор, у меня действительно нет больше… Пападопулос продолжал вещать:

–  Спустя много лет, когда и вы, и я давно сойдем со сцены, вас #163;ще будут помнить за вашу храбрость и вклад в общее дело. Промолчите, покоритесь вашим жалким хозяевам, и я заверяю вас, что вы более чем заслужите забвение, в которое и уйдете.
– Он сунул руку в жилетный карман.
– Это моя карточка, мистер Кармайкл. Звоните не колеблясь, если я смогу быть вам полезным.
– Он встал и направился к двери.
– И прошу вас не сомневаться, что я буду счастлив встать на вашу сторону.

Вся передача была записана, и техники сделали несколько копий на компакт-дисках, каждая с этикеткой и в герметической пластиковой упаковке.

Бейнс записал один набор дисков на себя и еще час провел у себя в кабинете, просто листая вводную инструкцию, разглядывая геометрические узоры, пытаясь воспринять ту реальность, что эти фигуры были составлены мозгами, не принадлежащими людям. Это знание в буквальном смысле подняло его на новый эмоциональный уровень.

Теперь он, конечно, будет работать круглые сутки. И ему нужен будет экземпляр полной записи дома, на квартире. Так будет куда удобнее. Он пошарил вокруг и нашел несколько болванок дисков.