Она потянулась через стол и взяла его за руку.

–  Я тебе не психолог, а друг, Гарри. Я знаю, что сейчас у тебя трудное время. И знаю, что впечатление у тебя такое, будто оно никогда не кончится. Ты сейчас на самом дне. Но ты не один, и дальше будет становиться лучше.

–  Спасибо, - ответил он. И, помолчав, добавил: - Ее трудно заменить.
– Он улыбнулся Лесли: - Какую-то секунду мне казалось, будто ты сейчас скажешь, что сама через такое прошла.

Дрожащее пламя свечей накрывало тенями ее шею и глаза. Лесли казалась задумчивой, и Гарри вдруг понял, как она до боли прекрасна. И почему он такую простую вещь заметил только сегодня?

–  Ты прав, - ответила она, - считая ее неповторимой. Никогда ты не найдешь другой с теми же самыми параметрами. Но это не значит, что ты не найдешь другой с параметрами равно желательными. Или даже улучшенную модель.
– Она не улыбалась, но что-то лукавое было в глазах.
– И я не собиралась тебе говорить, что переживала нечто подобное. Я одна из немногих счастливцев, которых никогда не касалась Великая Страсть. Могу сказать, к стыду своему, наверное, что никогда не встречала мужчину, которого нелегко было бы бросить.

–  Кажется, ты о нас не слишком высокого мнения. Гарри попытался сказать это шутливо, но сам понял, что не получилось.

–  Да нет, я люблю мужчин, - сказала она, сжав руку Гарри.
– Нормальный народ, и не оставить ли нам эту тему?

В «Красную черту» они зашли выпить по рюмке на ночь. Было поздно, и они немного посидели, слушая музыку. Лесли задумчиво покачивала стакан, глядя в него, и Гарри наконец спросил, продолжает ли она мысленно переживать сегодняшние беспорядки.

–  Да нет, ничего такого.
– Они посмотрели друг другу в глаза, и Лесли пожала плечами.
– Я почти все время занята переводом. И впечатление, которое мы получаем от этого текста, оно… ну, несколько сбивает меня с толку.

–  В каком смысле?

Она задышала чуть глубже, открыла сумочку, покопалась там и нашла смятый конверт с логотипом банка Филадельфии. Разгладив бумагу, Лесли достала ручку и стала писать. Гарри смотрел на строку, вверх ногами, и текст был похож на стихи.

–  Вот дословный перевод, - сказала она.
– Но я думаю, что он вполне передает дух текста.

Дописав, Лесли пододвинула ему бумагу.

Гарри перечитал несколько раз.

–  Мне это ничего не говорит, - сказал он.
– Что бы это значило?

Она снова написала на конверте:

–  Прошу прощения, - сказал Гарри, - но я пас.

–  Это вне контекста, - сказала Лесли.
– И только Бог знает, насколько точен этот перевод. Но «цветок мира», как я понимаю, - это процесс эволюции. А сила, которая им правит, - это смерть.

Гарри заказал еще по одной. Лесли откинула локон с лица.

–  Набор данных, над которым я работаю, наполнен вот такими штуками, предполагающими весьма случайное знакомство с понятием смертности. И есть еще упоминание о проектировщике.

–  Проектировщике?

–  Наверное, это Бог.

–  Мы напоролись на планету, населенную пресвитерианами?

–  Смешно.
– Она закрыла глаза.
– Вот еще из текста:

–  Просто стихи, - сказал Гарри.

–  Да, я знаю. Но не понимаю их. Гарри, сочинитель этих стихов повторяет нам снова и снова, разными способами, что они умерли, что они - сообщество живых и мертвых.

–  Можно было бы возразить, что христианские общества - это тоже объединение живых и мертвых. А некоторые религии утверждают, что в каждой личности живут ее предки.

–  Я полагаю, здесь тоже что-то вроде этого.
– Лесли смяла конверт и бросила его на стол.
– Я не знаю. И это не просто несколько странных катренов. Во всем материале - ощущение расы, которая превзошла смертность.

–  Я бы хотел еще что-нибудь из этого прочесть.

–  О'кей, - просияла Лесли.
– С удовольствием. Хотелось бы получить впечатление от свежего взгляда.

Когда Кармайкл ушел, Джон Харли еще долго простоял возле занавески, глядя на движение на Экзекьютив-авеню. В Белый дом он пришел три года назад, убежденный, что может руководить в этот трудный период, когда столько стран владеют оружием массового поражения, когда в стольких местах бушуют вооруженные конфликты и геноцид, когда на Запад давят с полдюжины грошовых диктаторов, плюющих на приличия и эмбарго и постоянно грозящих своим соседям.