–  Конечно.

–  Тогда зачем нужны проповедники? И церкви? Пускай все сидят дома и читают библию.

–  Да… гм… Но сказано…

Дверь распахнулась, и в комнату ввалился брат Каркис. Студента Каркиса уже никак нельзя было назвать молодым: это был мужчина сорока трех лет, большерукий, с тяжелой поступью и зычным, лающим голосом. Он был явно рожден для того, чтобы работать на ферме, но тем не менее уже лет двадцать тому назад стал баптистским священником и исколесил Дакоту, Небраску и Арканзас, надрывая глотку в захолустных молельнях.

Все его общее образование ограничилось программой сельской школы, и за исключением библии, сборника духовных гимнов, алфавитного указателя, незаменимого при отборе текстов для проповедей, да "Справочника птицевода", он не раскрыл в своей жизни ни одной книги. Он никогда не встречал ни одной женщины из хорошего общества, не выпил ни одной рюмки вина, не слышал ни одного такта классической музыки, и в кожу его въелась пыль маисовых полей.

Однако напрасно было бы жалеть брата Каркиса, вздыхать: "Так ему трудно, бедняжке, а вот ведь как упорно стремится к знаниям…" Никакой тяги к знаниям он не ощущал; был уверен, что он уже и так все знает, а преподавателей презирал, считая, что они помешались на своих книгах и утратили твердость в вере. "Я их всех вместе взятых один переплюну: что молиться, что горло драть, что по части спасения душ," - говорил он. Семинарский же диплом нужен был ему только для того, чтобы достать себе местечко повыгодней или, говоря языком середины XIX века, вполне успешно применявшимся им в 1905 году, "чтобы расширить поле своей плодотворной деятельности".

–  Слушайте, ребята, неужели вам больше делать нечего, как торчать тут, спорить и препираться до рези в животе?
– рявкнул он.
– Ей-богу, я ваш галдеж слышал внизу! Ребята молодые, взяли бы лучше покончили с заумной болтовней, преклонили колена да провели вечерок в молитве! Ну да, как же, вы - воспитанные, образованные, ученые! Но посмотрим, поможет ли вам вся эта белиберда, когда придется вылезти отсюда и сразиться со стариком сатаною за грешные души! И о чем же вы это спорите, пустозвоны?

–  Гарри вот утверждает, - заныл Эдди Фислингер, - будто в библии ничего не сказано о том, что христианам нужны церкви и священники!

–  Ха! А еще называется образованный! Ну-ка, где тут у вас библия?

Библия оказалась у Элмера: он читал свою любимую "Песнь Песней" Соломона.

–  А-а, брат Гентри, рад, что хоть у одного из вашей компании хватает ума открыть святую книгу и постараться найти общий язык с богом, а не трепать языком, как какой-нибудь педо-баптист [49]. Ну-ка, взгляни, брат Зенз! Вот тут, в послании к евреям, сказано: "Не будем оставлять собрания своего, как есть у некоторых обычай". Ну как? То-то!

–  Возлюбленный брат мой во Христе, - ответил Гарри, - я тут усматриваю не более как намек на собрания вроде Плимутского братства [50], не имеющие штатных священников. Я уже объяснял брату Фислингеру: лично я столь горячий почитатель библии, что подумываю даже, не основать ли мне самому секту - соберемся, споем гимн, а потом сядем вместе и весь день будем читать библию, каждый свою. И не допустим, чтобы между нами и всеобъемлющим словом божьим становился еще какой-то там проповедник. Надеюсь, что и вы вступите к нам, брат Каркис, если только вы не из тех гнусных критиканов, которые метят подкопаться под библию.

–  Ох, не могу больше, - жалобно вздохнул Эдди,

–  Правда, надоел ты, знаешь! Вечно передергиваешь простые заповеди писания.
– И брат Каркис с силой захлопнул дверь с той стороны.

–  Все вы надоели! Спорят, спорят, прости господи!
– молвил Элмер, жуя свою дешевую питсбургскую сигару.

Теперь вся комната тонула в табачном дыму. На курение в Мизпахской семинарии смотрели косо - более того, по традиции считалось, что курить запрещено. Тем не менее в этой божественной компании все, кроме Эдди Фислингера, курили.

–  Дышать нечем!
– прохрипел Эдди.
– И что только вам в этом гнусном зелье? Черви да люди - больше никто из тварей земных не признает табак. Нет, я ухожу…

Это заявление было принято на редкость спокойно.

Избавившись от Эдди, оставшиеся обратились к своей излюбленной теме, именуемой "половым вопросом".

Фрэнк Шаллард и Дон Пикенс были девственники, робкие и любопытные, преисполненные почтения к более опытным, и вместе с тем - нетерпеливые. У Ораса Карпа была в жизни только одна мимолетная интрижка, и поэтому все трое взволнованно и жадно внимали рассказам Элмера и Гарри Зенза. И Элмер, не произнесший почти ни слова во время богословских дебатов, теперь дал волю своему красноречию. Сегодня все его мысли были сосредоточены на этой теме. Юнцы только пыхтели, слушая подробности его летних свиданий с одной податливой хористочкой.

–  Скажи… Знаешь, ты вот что скажи… - волновался Дон.
– Девушки… ну… хорошие девушки… неужели они правда… это… встречаются с пасторами? И тебе не стыдно после в церкви на них смотреть?

–  Ха!
– фыркнул Зенз.

–  Стыдно? Да они в тебе души не чают!
– воскликнул Элмер.
– Ухаживают за тобой, как ни одна жена не станет. Ну, конечно, пока влюблены. Взять хотя бы вот эту… Эх, и пела же она! М-м!
– мечтательно закончил он.

У него как-то сразу пропала охота посвящать этих сосунков в сокровенные тайны пола. Он вскочил.