Шрифт:
В Шенейм он пришел к восьми. Он был уверен, что в такой поздний час родители Лулу если и будут мешать им, то час, не больше. Его скорей всего оставят ночевать, а назойливой кузины Болдуин на этот раз не будет под боком.
Он постучался. Дверь открыл мистер Бейнс.
– А-а, брат Гентри! Что привело вас в наши края в столь поздний час? Заходите же, заходите!
– Да так, вздумалось прогуляться… очень уж заучился… Думал, если не прогоните, зайду погреться,
– Прогоню?! Ну знаете, брат, если б вы не зашли, я был бы просто в бешенстве! Наш дом - ваш дом, и для вас тут всегда найдется местечко за столом. Да, сэр! Ужинали? Что? Бутерброд? Чепуха. Мои женщины мигом вам что-нибудь сообразят. Они еще на кухне. Лу-лу!
– По-настоящему не надо бы заходить… так далеко до города и так уж поздно… И что я только забрел в такую даль!…
– Вы сегодня из этого дома не уйдете, брат Гентри! Вы ночуете у нас!
Лулу увидела его, и зачарованный взгляд ее сказал: "И весь этот долгий путь ты прошел ради меня?" Она была еще прекрасней, еще желанней, чем в его мечтах.
Согревшись, опьянев от сытной еды и от похвал, он сидел с ними в гостиной, рассказывая более или менее правдоподобные эпизоды из истории своей борьбы за веру в штате Канзас, пока мистер Бейнс не начал зевать.
– Смотрите-ка, уже десять минут десятого! И как это мы так засиделись? Не пора ли на боковую, мать?
Элмер отважно ринулся в атаку.
– Вы себе идите спать, пожалуй, а мы, молодежь, еще посидим, поболтаем. В будние дни я не священник, я только студент, разрази меня гром!
– Что ж… Если только это, по-вашему, день… По-моему, это скорей уж будняя ночь, брат!
Все рассмеялись.
Она очутилась на диване в его объятиях раньше, чем отец ее успел, зевая и кряхтя, подняться по лестнице; она лежала в его объятиях и в полночь, безвольно, бездумно; в два часа ночи после долгого молчания в остывающей комнате она торопливо поднялась и пригладила свои растрепанные волосы.
– Ах, как страшно!
– жалобно всхлипнула она.
Он потянулся погладить ее, успокоить, но ему уже и самому было не по себе.
– Но это неважно… Когда мы поженимся?
– шепнула она.
И тут последние остатки мужества покинули его. Он похолодел от ужаса.
Правда, когда он мечтал о Лулу, у него раз или два мелькала эта мысль, как бы не пришлось на ней жениться; но он решил, что ранний брак помешает его карьере и что, во всяком случае, ему вовсе ни к чему жениться на этом безмозглом цыпленке, который, разумеется, не сможет произвести нужного впечатления на богатых прихожан.
Но в порыве страсти всякая осторожность была забыта, и теперь ее вопрос прогремел для него, как гром среди ясного неба. Гнуснейшее осложнение! Мысли эти вихрем пронеслись у него в голове, пока он мямлил, запинаясь:
– Я… мы… пожалуй, сейчас еще рано решать. Надо подождать, пока я получу диплом, осмотрюсь, устроюсь в хорошем приходе…
– Да, может быть, ты и прав, - смиренно ответила она своему избраннику, самому лучшему, самому ученому, самому сильному и, безусловно, самому интересному человеку из всех, кого она знала на свете.
– Так что ты никому ничего не говори, Лу. Даже родителям. Ты вот поняла, а они могут и не понять, как трудно священнику первый раз получить сносный приход.
– Хорошо, дорогой. Поцелуй меня!
И, прежде чем сбежать к себе в комнату, пришлось еще целовать ее без конца в этой жуткой, холодной гостиной.
Он сел на кровать, убитый, жалкий. "Ах ты, черт побери!
– сокрушался он.
– Не надо было заходить так далеко! Так ведь думал, она хоть будет сопротивляться… А-ах! И стоило рисковать… Бр-р! Она глупа, как телка! Бедняжка!
– От сознания собственного великодушия он снова смягчился.
– Жаль ее. Но, господи, какая она тряпка!… Сама же виновата по-настоящему… Но все-таки… Фу ты! Какого ж я дурака свалял! Ну, что ж, мужчина должен найти в себе смелость посмотреть правде в лицо и честно признать свои ошибки. Я и признаю. Я себя не оправдываю. Я не боюсь признаться в своих ошибках и раскаяться".
И так он в конце концов смог лечь спать, восторгаясь своей добродетелью и почти простив Лулу.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Страстные ласки Лулу, горделивое сознание, что у него теперь свой собственный приход в Шенейме, радость при виде того, как надрывается Фрэнк Шаллард, работая рычагами дрезины, - все это не могло развеять скуку, которой с понедельника до пятницы Элмер томился в семинарии - скуку, которую всю жизнь обречены терпеть священнослужители, кроме тех немногих сельских пасторов, что увлекаются спортом, да еще настоятелей больших, напоминающих фабрики церквей, связанных с благотворительными заведениями, училищами и мастерскими.
Он нередко подумывал о том, чтобы отказаться от духовной карьеры и поступить на службу в какую-нибудь фирму. Поскольку елейные речи и внушительные манеры могли пригодиться не только в церкви, но и в конторе, он уделял сугубое внимание занятиям, которые вел мистер Бен Т. Бонсок, "Профессор Ораторского Искусства и Литературы, Специалист по Постановке Голоса". У него Элмер научился вкрадчивой и в то же время твердой, как сталь, манере вести себя с прихожанами, научился не допускать грубых грамматических ошибок в публичных выступлениях и узнал, что ссылки на Диккенса, Виктора Гюго, Джеймса Уиткомба Райли [55], Джоша Биллингса [56] и Микеланджело придают проповеди очень шикарный, столичный тон.