Шрифт:
Он любил ее отчаянно. Он был так предан ей, что бросил пить, бросил курить и даже покончил с усилившейся в нем за последнее время страстью к подлогам, а с нею самой он творил чудеса.
До сих пор она была чересчур эмоциональна. Он научил ее не расходовать чувство зря, а вложить его разом в одно потрясающее, грандиозное выступление. Она очень вольно обращалась с грамматикой, прибегала в выступлениях к вульгарным и даже грубым примерам для иллюстрации своих слое. Он приучил ее терпеливо сидеть за книгой, читать Суинберна и Джоуитта [85], Патера и Джонатана Эдвардса [86], Ньюмэна [87] и сэра Томаса Броуна [88]. Он научил ее пользоваться своим голосом, глазами и - в более интимных отношениях - своею душой.
Она дивилась ему, досадовала на него, покорно слушала его и в конце концов стала тяготиться его высокомерным и преданным чувством. Он же любил ее больше жизни и ради нее отверг авансы завидной вдовушки, хотя вдовушка могла бы вернуть его в лоно епископальной церкви и добиться его назначения в полутемный и богатый храм, по которому томилась его душа после долгих месяцев, проведенных среди опилок и потных раскаявшихся грешников.
В пятницу, сойдя с поезда в Линкольне, Элмер остановился перед афишей, на которой черными и красными буквами сообщалось, что Элмер Гентри - крупная величина в промышленном мире, а также - занимательный и искусный оратор и что его выступление на тему "С библией Гидеона - к успеху в коммерции" явится "откровением для тех, кто стремится сделать отличную деловую карьеру".
– Вот это да!
– протянула крупная величина.
– Одна такая афиша стоит десяти миллионов проданных плугов!
Он мысленно представлял себе Шэрон Фолконер в ее номере в золотистом свете догорающего дня, одинокую, тоскующую - тоскующую о нем. Но когда он позвонил ей по телефону, она сухо ответила:
– Нет, очень сожалею, но сейчас принять не могу, увидимся без четверти шесть, за обедом.
Когда Шэрон, нахмуренная, деловитая, недовольная и к тому же в сопровождении Сесиля Эйлстона, торопливо вошла в ресторан, Элмер, еще не опомнившись от того холодного приема, был сдержан и молчалив.
– Добрый вечер, сестра… добрый вечер, брат Эйлстон, - чинно прогудел он.
– Здравствуйте. К выступлению готовы?
– Вполне.
Ее лицо чуть просветлело.
– Это хорошо. Все остальное идет из рук вон скверно. Здешнее духовенство воображает, будто можно таскать с собой целую ораву праведников так, за красивые глаза. Проберите их хорошенько, расскажите, на какие муки обречены скупцы-бизнесмены. Ладно, Элмер? До чего ж трясутся над деньгой! Знаете что, Сесиль? Будьте любезны не корчить такую мину, будто я кого-то укусила. Никого еще… пока.
Эйлстон пропустил ее слова мимо ушей. Элмер и он оглядывали друг друга, как пантера и буйвол (впрочем, буйвол свежевыбритый и отчаянно благоухающий лосьоном для волос).
– Брат Эйлстон, - заговорил Элмер.
– Я прочел в отчете о вчерашнем собрании, что вы говорили о Марии, о помазании народом, читали "Идиллии короля" Теннисона [89]… Так, во всяком случае, говорится в газете…
– Все правильно.
– И вы думаете, это подходящий материал для молитвенного собрания? Церковь - другое дело, в особенности где есть богатые прихожане, люди из общества, но в походе за спасение душ…
– Дорогой мистер Гентри, мы с мисс Фолконер раз и навсегда решили, что даже в самой ожесточенной борьбе за спасение душ нет надобности угощать нашу паству пошлятиной.
– Ну, я бы им выдал не это!
– А что же именно, разрешите спросить?
– Добрую старую преисподнюю, вот что!
– Элмер покосился на Шэрон и заметил, что она одобрительно улыбается.
– Да, сэр, как в гимне поется: ад наших отцов хорош и для нас.
– Вот как! Боюсь, что он недостаточно хорош для меня, и не думаю, чтобы Иисус тоже питал к нему особенную нежность.
– Ну, во всяком случае, когда он пребывал у Марии, Марты и Лазаря, он не прохлаждался с ними, распивая чаи, будьте уверены!
– Но почему же, мой друг? Разве вам неизвестно, что чай впервые доставлен с Цейлона в Сирию караваном в шестьсот двадцать седьмом году до рождества Христова?
– Н-нет, я точно не знал, когда…
– О, конечно, вы просто забыли. В бытность вашу в университете вы, несомненно, читали о великом эпикурейском походе Фталтазара, ну, когда еще он взял с собой тысячу сто верблюдов? Псалтызар - помните?
– О да! О походе помню, я просто не знал, что он вез чай.
– Ну, естественно. Я понимаю. Да, мисс Фолконер, наш пылкий Шуп намерен сегодня петь соло гимн "Таков, как есть". Нельзя ли как-нибудь помешать? Эделберт - славная божья душа, но в таком виде, каков он есть, он грузноват. Вы не поговорили бы с ним?
– Ах, не знаю… Пусть поет. Он массу душ к нам привлек этим гимном, - зевнула Шэрон.
– Каких-то паршивеньких душонок…
– Ах, нельзя же так чваниться! Когда вы попадете на небеса, Сесиль, то станете ворчать, что серафиты… да, ладно, ладно, знаю, что "серафимы", просто обмолвилась, - что серафимы носят не такие корсеты!