А преподобный Сесиль Эйлстон, отдававший носильщику из отеля распоряжения относительно багажа, куда более напоминал сержанта-квартирмейстера, чем мистика с оксфордским дипломом.

Зато Шэрон, вся в белом, была по-прежнему царственно хороша и притягивала всех к себе, точно магнит. Жирный пресвитерианский священник с бакенбардами увивался возле нее, пожимая ей руку с более чем благочестивым жаром. Она, к ярости Элмера, улыбалась ему, улыбалась длинному, тощему священнику секты "апостолов христовых", горячо пожимала всем руки и умилялась каждому. "Благослови вас господь, сестра". Но глаза у нее были усталые, и Элмер заметил, что, когда она отворачивалась от своих почитателей, уголки ее губ опускались. И тогда она казалась совсем юной, утомленной и беззащитной.

"Бедная девочка!" - думал Элмер.

Слепя огнями, оглушая пронзительным свистом, подошел поезд, и труппа засуетилась, подхватывая чемоданы.

–  Прощайте!… Благослови вас боже!… Господь да благословит ваше дело!… - кричали все разом - все, кроме священника-конгрегационалиста, хмуро стоявшего в стороне от всех и пояснявшего кому-то из прихожан:

–  Укатила… Собрала за шесть недель столько, что всей нашей церкви на два года хватило бы, чтоб прокормиться, и укатила!

Элмер пробрался к своему другу музыканту Арту Николсу и, взбираясь вместе с ним на ступеньки вагона, шепнул:

–  Арт! Арт же! Лекарство-то от всех болезней у меня с собой!

–  Здорово!

–  Вот что! Слушай! Устрой так, чтобы сесть рядом с Шэрон. А потом, немного погодя, выйди покурить.

–  Она не любит, когда курят.

–  А ты ей не говори, зачем! Выйди - и все… чтобы я мог посидеть и поговорить с ней. Важное дело. Насчет… это… ну, есть один шикарный город, где бы она могла выступить. Новый, понимаешь? На-ка, клади к себе в карман. А в Линкольне достану тебе еще. Ну, давай, входи вслед за ней.

–  Ладно, попробуем.

В темном, переполненном и зловонном вагоне стояла жара: дело шло к лету. Тяжело дышали женщины, поскрипывая корсетами, фермеры, сбросив куртки, усердно выводили рулады носами, а Элмер стоял за спинкой скамьи, на которой темным пятном выделялись плечи Арта Николса и неясно мерцал белый костюм Шэрон Фолконер. Элмеру казалось, что она озаряет собою всю вселенную. Она была так дорога ему, каждая ее клеточка: он и не подозревал, что человеческое существо может быть таким бесценным, таким пленительным. Быть рядом с нею - одного этого уже довольно для счастья… почти.

Она молчала. Он слышал лишь гнусавый говорок Арта Николса:

–  А не включить ли нам в программу негритянские песни? Встряхнем публику, а? Что вы на это скажете?

И ее сонный ответ:

–  Ох, не надо об этом сегодня.

Потом - опять голос Арта:

–  Выйти, пожалуй, на площадку, подышать свежим воздухом.
– И вожделенное место подле Шэрон освободилось для витающего в облаках Элмера.

Волнуясь, он опустился на скамью. Она сидела усталая, поникшая, но тотчас выпрямилась, взглянула на него в полумраке и со сдержанной учтивостью, которая была обидней всякой грубости, потому что так говорят с чужими, произнесла:

–  Мне очень жаль, но это место занято.

–  Я знаю, сестра Фолконер. Вагон переполнен, и я только чуточку отдохну, пока нет брата Николса, разумеется, если вы разрешите. Не знаю, помните ли вы меня. Я… мы с вами разговаривали в вашем шатре в Сотерсвилле. Пастор Гентри.

–  А-а!
– равнодушно отозвалась она. И тотчас добавила: - Ах, да, тот пресвитерианский священник, которого выгнали за пьянство.

–  Это совершеннейшая… - Он заметил, что она пристально наблюдает за ним, и догадался, что сейчас рядом с ним не святая, не деловая женщина, а совсем новая Шэрон, доступная и насмешливая. И, восхищенный, продолжал: -…совершеннейшее заблуждение! Я тот ученый богослов, которого выставили за то, что он целовался с регентшей церковного хора в субботу.

–  О, это было неосмотрительно с вашей стороны!

–  А! Значит, и вам человеческое не чуждо!

–  Мне-то? Я думаю! Даже слишком.

–  И вам иногда надоедает?

–  Что именно?

–  Быть знаменитой мисс Фолконер, не иметь возможности зайти в аптечную лавку за зубной щеткой, не рискуя услышать завывание аптекаря: "Хвала господу, у нас есть роскошные щетки, двадцать пять центов штука, аллилуйя!"

Шэрон прыснула.

–  Надоедает, - убаюкивающе журчал он, - что не имеешь права уставать, как, например, сегодня, что рядом нет поддержки и опоры!

–  Полагаю, дорогой преподобный брат мой, что это надо понимать как великодушное предложение быть мне поддержкой и опорой!

–  Нет. Я бы не посмел! Я вас боюсь до смерти. Вы не только красивы… нет! Дайте же объяснить, какое впечатление вы производите на коллегу-проповедника… не только красивы, не только поразительно артистичны и хладокровны, но к тому же, кажется, и умны!

–  Нет. Чего нет - того нет, умишком не вышла. Одни чувства. В этом-то и беда моя.

Голос ее теперь звучал уже не сонно и очень дружелюбно.