Так вот она в точности как на том рисунке, сморщенная, старая, согнутая в дугу и… высохшая. Как хворост, как страницы старой книги. Будто она все убывала и убывала с годами. Волосы редели, тело худело. Зато глаза такие живые, что глянешь в них – и голова закружится.

– Зря ты ему помогаешь, себе только хуже сделаешь, – добавляет она.

Я отвечаю, что не могу его бросить. Она долго глядит на меня, потом пожимает плечами.

– Так тому и быть, – говорит.

Я жду еще немного, но ей, кажется, нечего больше сказать, и я возвращаюсь к птице. Удивительное дело, сеть, которая раньше казалась безнадежной головоломкой узлов и петель, теперь распутывается сама, стоит мне прикоснуться к ней. Я осторожно обхватываю птицу ладонями и тяну на себя. Высвобождаю и подбрасываю в воздух. Она, каркая, описывает круги у меня над головой, один, второй, третий. Потом улетает прочь.

– Здесь небезопасно, – говорит старушка.

А я про нее и забыла. Я возвращаюсь на тропу, мои ноги измазаны вонючей болотной жижей.

– Почему? – спрашиваю я.

– Когда Луна еще ходила в небе, вот тогда здесь все было спокойно, – отвечает она. – Темным тварям не нравился ее свет, они прямо из кожи выпрыгивали, торопились убраться куда подальше, когда она выходила на небо. Теперь-то им нечего бояться, они ведь ее обманули, в ловушку заманили, да-да, вот потому-то всем здесь небезопасно стало. И тебе, и мне. Так что пойдем-ка лучше отсюда.

– Заманили в ловушку? – эхом повторяю я. – Луну?

Она кивает.

– Где?

Она указывает рукой на далекий свет над болотами, который я заметила раньше.

– Вон там они ее утопили, под Черной Корягой, – говорит она. – Я тебе покажу.

Она хватает меня за руку и, не дав опомниться, тащит за собой через камыши и осоку, только грязь чавкает под моими босыми ногами, но это ее, кажется, нисколько не беспокоит. На берегу какого-то открытого водоема мы наконец останавливаемся.

– Теперь смотри, – говорит она.

Вытаскивает что-то из кармана передника и бросает в воду. Этот предмет – то ли обломок чего-то, то ли галька, то ли что еще – входит в воду без всплеска, не оставив даже ряби на поверхности. Озерцо тут же начинает мерцать, и в неверном дрожащем свете вырисовывается картина.

Сначала кажется, что мы летим и видим болота с высоты целиком, потом взгляд выхватывает край большого стоячего пруда, посреди которого торчит огромная мертвая ива. И сама не знаю, как я все это разглядела, ведь свет такой тусклый, а грязь на берегу совсем черная. Она почти поглощает бледное призрачное свечение, которое испускает вода.

– Тонет, – говорит старуха. – Луна тонет.

Я вглядываюсь в очертания, которые проступили сквозь поверхность, и вижу в воде женщину. Ее волосы распущены, они колышутся вокруг ее лица, словно корни водяной лилии. Огромный камень придавливает ее тело, так что она видна только от груди вверх. Плечи у нее слегка покатые, шея тонкая, с лебединым изгибом, только не такая длинная. Ее лицо спокойно, как во сне, но ведь она под водой, и я знаю, что она мертвая.

Она похожа на меня.

Я поворачиваюсь к старухе, но не успеваю сказать и слова, как вокруг все оживает. Тени отделяются от деревьев, поднимаются из болотных бочагов, расплывчатые пятна темноты превращаются в тела с головами, руками, ногами и бледными, горящими угрозой глазами. Старуха тянет меня за собой на тропинку.

– Просыпайся скорее! – кричит она.

И щиплет меня за руку – сильно, с вывертом. Я чувствую боль. И тут же сажусь в своей постели.

– А синяк у тебя остался? – спросила Джилли.

Софи покачала головой и улыбнулась. На Джилли в этом смысле всегда можно положиться. Кто еще, кроме нее, станет искать чудо в любой ситуации?

– Нет, конечно, – ответила она. – Ведь это был просто сон.

– Но…

– Подожди, – перебила ее Софи. – Еще не все.

Вдруг что-то прыгает на стену между ними, девушки вздрагивают, но тут же понимают, что это всего лишь кот.

– Глупый котище, – говорит Софи, когда зверь подходит к ней и тычется лбом в ее руку. Она гладит его.

Следующей ночью я стою возле окна и смотрю на улицу, как вдруг у меня за спиной раздается какой-то шорох. Я поворачиваюсь и обнаруживаю, что я уже не у себя дома. Передо мной старый амбар, груда соломы у стены напротив. Зажженный фонарь покачивается под потолком, в воздухе приятно пахнет пылью, кто-то – корова или, может быть, лошадь – вздыхает в дальнем стойле.

А еще я вижу парня, он стоит прямо под фонарем, шагах в шести от меня, и ничего не делает, просто смотрит. Он так хорош – упасть не встать. Не дохляк, но и не гора мышц. Лицо открытое, дружелюбное, улыбка широкая, а глаза такие, что умереть от зависти можно: длинные мечтательные ресницы и зрачки цвета фиалок. Волосы густые, длинные, закрывают шею, челка так низко спускается на глаза, что мне тут же хочется протянуть руку и взъерошить ее.

– Прости, – говорит он. – Я не хотел тебя испугать.