Он удивился себе, сказав:

– Это было слишком давно.

Неужели он раньше ни разу во время своих «свиданий» с вымышленным психологом не говорил этого?

– Так отправляйся в то самое время, – сказал «психолог».

– Я не смогу.

– Ты сможешь.

– Я тогда ходил в школу. Мне лет двенадцать или тринадцать. Я был счастлив. Все было хорошо. Отец болен, серьезно болен, он скоро умрет, но я все равно счастлив и стыжусь этого счастья. Нет, нет, я не могу продолжать!

– Можешь.

– У меня есть друзья. Друг Эндрю.

– Продолжай.

– Моя мать очень несчастна оттого, что отец умирает. Я ее люблю. Мать Эндрю тоже приходит навестить моего отца в больницу. Я люблю его мать, ой, то есть я люблю свою мать… Нет, не могу, не могу!..

Он разрыдался, и «психолог» вместе с ним, они рыдают громко и сливаются в одного человека, который теперь сидит, уткнувшись лицом в ладони.

Иногда он с удовольствием смотрел документальные фильмы и политические программы. По телевизору шла передача о Юнге, но это оказалось слишком близким к тому, что он уже испытал сегодня. Так можно ведь и рассудком повредиться, натурально свести себя самого с ума. А он уже чувствовал что-то близкое. Он больше не станет этим заниматься. Передача о Тибете показалась ему интересной, но, включив телевизор, он занервничал. Он сделал звук потише, но, несмотря на отличный слух, Джереми боялся пропустить телефонный звонок. По этой же причине он не пошел в садик на крыше, хотя там сейчас просто замечательно. Небо лилово-синее, на горизонте еще видны остатки заката, и совсем не холодно. Он заметил большую бабочку на столе, расправившую коричневые крылья.

Джереми заставил себя посмотреть новости, именно «посмотреть», потому что звук он почти выключил. В одиннадцать он переоделся в халат и почистил зубы. Взглянув на себя в зеркало, он вдруг вспомнил скобку для исправления прикуса, которую носил в детстве. За этой мыслью сразу последовала другая – о девушках, и еще об одной женщине, которую он не убивал. Джереми, затаив дыхание, попытался зацепиться за этот образ, но женщина растворилась так же быстро, как появилась. Он выплюнул зубную пасту в раковину.

Джереми стал готовиться ко сну. Телефон поставил на тумбочку у кровати. Снова взял в руки книгу об императорах, время от времени задумываясь, как было бы хорошо, если бы над ним не нависла эта жуткая опасность. Он выключил свет и лежал теперь в темноте, без сна. Ему опять показалось, что он не услышит телефон, но теперь уже из-за темноты. Нужно снова включить свет. Все равно заснуть ему сегодня не удастся.

Час ночи. Что, если они решили изменить свои планы и отнести все в полицию? А если полиция постаралась и нашла их, устроила облаву в их притоне и обнаружила серьги и все остальное? Нет, не станут фараоны так стараться из-за мелкого ограбления. Но не факт, что оно мелкое. Он ведь не знал, что лежало дома у Инес или у этой глупой русской. У них вполне могли храниться шикарные драгоценности. Два часа. Если бы только он мог убежать отсюда, убежать к маме…

Телефон зазвонил около трех. Джереми поднял трубку.

– Сюрприз, сюрприз, – тот же голос, что и утром. – Это я.

Он согласился со всеми ее требованиями, потому что у него не было выбора. В любой ситуации у большинства людей есть выбор. Все зависит, конечно, от того, в чем они провинились и какова угроза. Несколько непристойных снимков, попавших в чужие руки, или супружеская измена – в этих случаях можно обратиться за помощью в полицию или просто смело встретиться лицом к лицу с опасностью. Но когда дело касается серийного убийства, у преступника нет выбора – остается только слушаться вымогателей. А сдаваться правосудию – ничего хуже быть не может.

Она попросила десять тысяч фунтов. Сказала, что она одна знает его тайну, но он ей не поверил. Потом она сказала, что залезла в дом со своим дружком, но тот не знает о сейфе и о его содержимом. Затем сообщила, что открыл сейф ее отец, но не догадался, что за предметы в нем хранились. Лишь тогда Джереми почти поверил ей. Она сказала, что только женщина могла бы узнать все эти вещицы и сообразить, что это такое. Он понял, что она хотела сказать. Это могло быть правдой. Она потребовала десять тысяч, сказала, что небогата, им с приятелем нужны деньги, чтобы купить квартиру в кредит, а цены в Лондоне запредельные. Она не может дать гарантию, что впоследствии ей не понадобится еще небольшая сумма. Совсем небольшая. Она говорила убедительно и как будто честно. Но, несмотря на сомнения, ему придется платить ей, выбора нет.

Она сказала, что перезвонит на следующий день и назначит время и место.

– Не затягивай с этим, – сказал он, ненавидя себя за то, что приходится просить. Еще одного такого дня он не выдержит. – Утром, если можно.

– Ладно, я постараюсь.

После звонка повисла жуткая тишина. Здесь, в самом центре города, ему вдруг показалось, что этот город никогда еще не был таким тихим. Он принялся говорить вслух сам с собой. «Она позвонила, – почти крикнул он, – она позвонила. Я хотя бы дождался. Все, самое ужасное миновало, и я теперь могу спать».

Он не смог. Полежал в темноте, потом с включенным светом. Опять задумался о себе и понял, что не хочет жить. Если это значило продолжать убивать женщин – так он жить не хотел. Но если она пойдет в полицию, то он не умрет, а может несколько лет прожить в тюрьме. Этого он точно не выдержит. Смерть была бы лучшим выходом, но умереть не так просто.

Он полежал лицом вниз, потом перевернулся на бок, потом на спину. Почти задремав, он внушил себе, что она позвонит в шесть утра или в семь. Тогда все прояснится. Такие люди, как она, обычно ложатся спать под утро. А утро для них – это три часа дня.