— Нет, нет, дело не в кирпичах! — сказал лейтенант. — Из-за кирпичей я бы вас, Сергей Александрович, не приглашал… Дело у нас с вами другое…

Лобачеву показалось, что Червяков уже сделал для себя какие-то выводы — поговорил о том о сем… кирпичи вот приплел… и теперь, значит, Лобачев у него уже как на ладони… исследовал!

Лейтенант сел, положил на стол кулаки и сказал, твердо глядя на Лобачева:

— Разговор у нас пока мирный… предварительное дознание… Если б думал, что сбежите, засадил бы в СИЗО. Да вам бежать-то некуда… уж, наверное, набегались… — он неодобрительно хмыкнул. — Не надоело туда-сюда ездить?.. — вздохнул и сказал почти утвердительно: — Вы отрицаете, что ночью двенадцатого ноября были в доме Дугина Сергея Никифоровича и Дугиной Варвары Степановны?

— Был ли я в доме Дугина Сергея Никифоровича и… ах, вот чего! Да, отрицаю, — неожиданно обнаружив себя на краю пропасти, а потому осторожно подбирая слова, ответил Лобачев. — Я у Дугиных не был.

— Вот и запишем, что врете, — скучно сказал Червяков. — Видели вас, Сергей Александрович, когда вы выходили из дома… и время известно — во втором часу ночи, за несколько минут до пожара.

Лобачев почувствовал, что у него вспотели ладони.

— Да нет же! — сказал он, лихорадочно размышляя, кто ж мог такое сказать? Фомич? Фомич! точно — Фомич! ах, мерзавец!.. да главное-то — зачем?!

Он невольно присунулся к столу.

— Ерунда какая! Я подходил к дому — да, это было… но не заходил! Мне не открыли! И не во втором часу это было, а в одиннадцать… в двенадцатом! Мы с Аристовым приехали с работы… Он сразу домой пошел, а я к Сереге — Серега мне инструмент обещал… но они не открыли!

— То, что вы с Аристовым приехали, — это, мнять, дело другое, — еще скучнее сказал Червяков. — Это пожалуйста! Приехали и приехали… Потом-то могли еще раз сходить, верно?.. — он помолчал, словно дожидаясь подтверждения, не дождался и протянул: — Значит, отрицаете…

— Отрицаю, — сказал Лобачев. — Отрицаю. Я там не был.

— А как объяснить, что в процессе обследования места преступления был найден ваш нож? — спросил Червяков.

Лобачев похолодел. Нож?

Бог ты мой, а ведь точно — нож-то был у Сереги! Хороший уратюбинский нож, с которым Лобачев не расставался — в деревне всегда нужен, да и на работе, на стройке, тоже… А Сереге он нравился, и Серега выклянчил его на время в качестве образца — мол, он из волговской рессоры себе такой же сделает, и насечку такую же… и ручку… мол, у него ребята в автомастерских — они блоху подкуют, черта сварганят, не то что такой нож… мол, копия будет — не отличишь! И Лобачев дал ему свой, а Серега взамен всучил Лобачеву свой щербатый складень… Уже недели две прошло… нет, больше!

— Ну, молчите, молчите… — сказал Червяков холодно.

Он встал и снова подошел к окну.

— Дело в том, что я… — начал Лобачев, с ужасом понимая, что он ничего уже не сможет доказать.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул молодой краснощекий парень в зеленом пиджаке.

— Василь Петрович! — с улыбкой сказал он, опираясь о косяк. — День добрый!

— Здравствуй, коли не шутишь, — ответил Червяков.

Парень посмотрел на Лобачева, хмыкнул и подмигнул Червякову:

— Разговариваете, что ли, Василь Петрович?

— А… — Червяков махнул рукой, взял со стола пачку папирос, вынул одну и задержался сунуть ее в рот, искоса разглядывая Лобачева. — Что тут разговаривать… переливаем из пустого в порожнее.

Он дунул в мундштук, жестко зажевал его и чиркнул спичкой.

— Курить будешь?

— Нет, курил уже, — отмахнулся парень. — Я что зашел-то… Ездили мы вчера с Михалычем на Зеленовские-то!..

— Ну! — Червяков затянулся, с живым интересом глядя на парня.

Парень вдруг зашелся смехом, часто-часто маша ладонью, словно разгоняя комаров.

— Умора! Я Михалычу-то говорю: давай, говорю, наживляй сразу все, да и дело с концом!

— Ну!

— А он мне: нет, говорит, давай тут пяток поставим, для пробы, а сами-то на ту сторону сходим…

— Ну!

— Пошли на ту сторону, — парень прыснул и снова замахал ладонью; на лице Червякова появилась предварительная широкая улыбка и то выражение глуповатого ожидания, с которым внимают обычно окончанию смешной истории, — а он по дороге в бочажину-то и провались!

Червяков захохотал.

— Вымок до пояса! А холодно! Мухи белые летают! Вода сты-ы-ы-ылая!.. Матерится! Пошли, говорит, назад, ну его! Пришли… — парень зашелся, бессильно отмахиваясь. — Пришли, а там на каждом крючке уже по лещу!

— М-м-м! — произнес Червяков, снова затягиваясь и выпуская затем дым тонкой сизой струйкой. — Там их, как грязи! Я ж, мнять, говорил: хоть лопатой греби!

— А часов в десять — как отрезало! — сказал парень, округлив глаза и с таким видом, словно сообщал чрезвычайно важное известие. — Ну просто как отрезало! Нет — и все тут!