Мужчина и женщина стояли в кузове, облокотившись на кабину.

— А может, действительно вернемся, — сказал он. — Это, по-моему, лучшее из лучших мест в мире.

— Да. Мне было здесь лучше всего в жизни.

— И мне.

— Мне было с тобою всегда хорошо.

— И тогда, когда водопад и лианы?

— И тогда.

— И потом, в доме орнитологов?

— И тогда…

— А лучше всего?

— Избушка. Когда появился леопард. И когда он ушел. И всегда. Спасибо.

Скалы, леса и горы скоро кончились. Машина мчалась берегом моря. Плыли, смещались хребты, пока не закрыли собой теснину, узкую дорогу в падь.

Шофер гнал машину по берегу, прямо по утрамбованному песку, по прибойным лужам, по гравию и успел доставить их на пристань, когда к ней уже подходил белый морской катер «Изумруд».

— И все же когда ты будешь? Ну, успокой еще раз.

— В субботу. Брось, Амур.

Северин увидел, что собака тянет ее за подол к катеру.

— А если не будет катера? Повтори мне.

— В среду, на катере заповедника, — глаза ее улыбались сквозь слезы.

— Не надо дождя в ясный день, в солнце. Пусть одно солнце, — попросил он. — Начнется же в среду вечное лето? А? Видишь, Амур, она приедет. Брось подол… Скажи нам, что приедешь.

Она молча кивнула.

…Катер дал гудок. Она прижалась к Северину. Потом с трудом оторвалась.

— Иди. Не грусти это время… Сильный мой… Раз ты с кошками воевал, — что-то душило ее. — Ну что может сделать с тобой какое-то там… Пусть бы и самое плохое.

И, взяв его голову в ладони, не стыдясь людей на палубе, не обращая внимания на любопытных пристанских баб, горько, страшно поцеловала его в губы. Словно всю душу вложила в один поцелуй.

Будрис видел, как она махала косынкой, как noтом, поникнув, пошла к машине. В ту минуту ему хотелось прыгнуть за борт и поплыть до берега.

Тяжело, смертельно он жалел потом, что не сделал этого.

Фигура на берегу исчезла. Исчезла машина. Исчезла, наконец, и пристань.

И тут какой-то странный дикий звук поразил Северина. Всем телом подавшись к уходящему берегу, горько, неутешно, отчаянно, как по покойнику, выл Амур…

В субботу она не приехала. Будрис, который ожидал ее на третьем причале, узнал, что «Изумруд» пришел с Тигровой во Владивосток еще вчера, в шятницу.

Он огорчился, что придется еще несколько дней пробыть без нее, но в общем воспринял это как должное. Не знала. Опоздала. Приедет в среду на катере заповедника.

Когда наступила среда, он взял Амура и отправился с Василем Павловым встречать.

— Шевели щупальцами, бич, — беззлобно насмехался Павлов. — Дочь хозяина таверны ждет тебя. Она выплакала глаза, высматривая твою татуированную морду из иллюминатора отцовской корчмы.

— Слушай, ты перестанешь или нет?

— Увенчанный лаврами, покрытый шрамами и славой, он, однако, жаждал скромного полевого букета из ее рук. Только его.

— Ну, ей-богу…

— Люблю индейцев и караимов, — на всю улицу объявил Павлов.

Прохожие стали оглядываться на них. Павлов шел с невозмутимым лицом солидного отца семейства. У него были манеры и походка члена палаты лордов.

— И арапов тоже люблю!

Какой-то седенький старичок остановился и с упреком покачал головой, глядя на Будриса.

— Э-эх, молодой человек. Фулиганите. А еще с собакой.

— Из тех, что кровь проливал, — шепотом сказал Павлов. — Только неизвестно, у Семенова или у самого барона Унгерна. «Разгромили атаманов…» Внимание! Внимание! Уважаемые граждане Владивостока! Уникальный цирковой номер! Только у нас! Леопарды среди публики. Один — Будрис — Один. Золотая медаль абиссинского негуса. Завоеванное сердце его дочери.

— Василь. Ей-богу, слишком. Умоляю.

Катер уже стоял у причала. Денисов с двумя рабочими выгружал клетки и какие-то ящики.

— Здорово, ребята. Рад видеть. Это Павлов?

— Молодчина. Вот последний выгрузим — и я свободен. Помогайте. А что это вы одни? Гражина где?

— Разве она…

— Ну, как вы договаривались. «Изумруд» вместо субботы ушел в пятницу, она и уехала. На второй день. Я еще обрадовался, что меньше вам ждать.

— Шутите, Захар Ираклиевич… — сказал Будрис.

— Что вы, ребята! Разве этим шутят?

И Северин побелел.

Свадьба отменяется, — по инерции, ничего еще не понимая, зубоскалил Василь. — Миртовый букет выпал из рук ошеломленного жениха… — Увидев лицо Северина, охнул. — Милый… Что же это такое? А?

— Прости, пожалуйста.

— Как же это понимать? — невразумительно бормотал Денисов. — Сам же отвез. Сам уговаривал, чтобы не ждала среды. Как же так? Что же это могло случиться?

Первым опомнился Василь.

— Девочки, — окликнул он каких-то двух девиц, что дефилировали по причалу, — вот вам букеты! А встретимся в другой раз. Звоните в шедевральную газету «Маяк». Академику Павлову… Северинчик, Севочка, — черт вас знает, какое у вас уменьшительное имя?! — не вешайте римско-греческого носа…