— Оставите вы меня в покое или нет? — взревел Норкин.

— Еще кружечку выпейте.

Норкин залпом осушил вместительную кружку водки, придержал дыхание, поморщился и уже спокойнее спросил у радиста:

— Связался с Гридиным?

— Готово, товарищ капитан третьего ранга. Норкин выхватил у него микрофон и закричал:

— Гридин, Гридин!.. Какого дьявола ты там мудришь? Я требую от тебя конкретной обстановки, а ты мне шлешь обтекаемую фразу!

Гридин, должно быть, начал говорить, оправдываться, так как Норкин замолчал и лишь сопел, зло глядя на микрофон, — Я тебе, когда вернешься, голову оторву! — наконец отрывисто бросил он, выпрямился и тут увидел Никишина — Пришел? Все в порядке? Где Чигарев?

— Комдив болен, — ответил Никишин, вытягиваясь. — Который день лежит.

Норкин поморщился. Жалко Чигарева. Сырая осень, резкая смена температуры в кубрике — все это доканало Володю. Слег окончательно. Нет, видно, не командовать дивизионом с таким здоровьем.

— А я прибыл, все в порядке.

— Немедленно сниматься. Сам с тобой пойду.

Темно. Почти не видно узких разводий между льдинами. Катер фактически идет на ощупь. Впереди — кажется, за следующим поворотом реки — отрывисто лают пушки бронекатеров. Стреляют редко, будто огрызаются.

— А у меня, Саша, Ястребкова убило, — неожиданно говорит Норкин. — Понимаешь, прямое попадание, взрыв боезапаса — и нет катера!.. Меня в воду сбросило… Пошел прикурить на камбуз, а он в это время и влепил…

Никишин не отвечает. Соболезнование не поможет. Да и непонятно, удивляется или радуется комдив, что именно в это время ушел прикуривать.

— А Лешенька-то мой тоже отчудил! — перескакивает Норкин на другой волнующий его вопрос. — Я у него запрашиваю по рации как дела, а он отвечает: «Деремся по-гвардейски!» Каково, а? Догадывайся комдив сам, то ли он погибает, то ли побеждает по-гвардейски!

Дверь рубки распахивается, появляется Жилин и торопливо говорит, забыв даже спросить разрешения обратиться:

— Товарищ мичман! Лед забил приемник! Мотор перегревается!

Какая-то шальная мина рвется, ударившись о лед.

— Нельзя останавливаться, Жилин, нельзя, — говорит Норкин. Он не кричит, не приказывает, но тон у него такой, что сразу становится ясно: останавливаться нельзя.

— Разрешите идти? — спрашивает Жилин.

— Там последние снаряды расходуют, — говорит Норкин.

Жилин закрывает дверь рубки и одиноко стоит на палубе. Да, останавливаться нельзя. Но ведь и идти на перегревшемся моторе тоже нельзя. Где же выход?

Конечно, можно тянуть, мотор терпит. А потом что? Лазаря петь? Заглохнет мотор — тогда смерть. Затрет льдом катер и потащит за собой. Где он остановится? Кто воспользуется его снарядами?

Весь катер окутан паром…

Жилин спустился в машинное отделение. Молодой моторист, прибывший с последним пополнением, выжидающе смотрит на своего начальника и, желая предупредить его приказание, берется за рычаг, чтобы выключить мотор. Жилин нагибается, выхватывает из гнезда большой гаечный ключ, заносит его над головой ничего не понимающего моториста и кричит:

— Только тронь!

Моторист шарахается в сторону. Жилин смотрит на мотор, прикладывает руку к его кожуху и тотчас отдергивает ее.

— Без меня не самовольничать! — грозит Жилин мотористу и уходит.

Норкин и Никишин, вглядываясь в сверкающие впереди вспышки выстрелов, настороженно прислушиваются к шуму мотора. Нет, с ним пока все в порядке. Вроде бы даже лучше стал работать.

Прямо по курсу катера обозначился темный силуэт. Норкин выскочил из рубки. Так и есть, глаза не обману* ли его: один из бронекатеров выходит из боя.

— На бронекатере! Подойти к борту! — кричит Норкин.

Но бронекатер и сам подворачивает к тральщику.

— В чем дело? Куда идете? — спрашивает Норкин.

— Снарядов нет.

— Принимай боезапас! — командует Норкин и удивляется: почему-то все матросы бегут на корму тральщика, почему-то никто не спешит выполнить его приказание. Норкин тоже направляется туда.

На палубе тральщика лежит человек. Его волосы, туловище покрыты ледяной корочкой. Руки опущены в воду, словно ловит он там что-то.

Пестиков и Копылов бережно подымают его, завертывают в полушубок, несут в машинное отделение. Норкин узнает Жилина и понимает все: Жилин руками очищал приемник ото льда.

Ящики со снарядами исчезли в башне бронекатера. Норкин спустился в машинное отделение, подошел к Жилину. Тот лежал около теплого мотора и ласково и немного виновато смотрел на толпящихся моряков. Норкин протянул руку и тотчас опустил ее: обе руки Жилина — как белые куклы.

— Спасибо, Жилин, — тихо и проникновенно сказал Норкин.