— А ты кто? Главстаршина, мичман или офицер?.. Хотя не надо, не называйся: и тебе, и нам так легче говорить. Встретились случайные попутчики, побалакали по душам, и воспитывать некого… Дело в том, браток, что тут мы все вййной меченые. Ты не смотри, что голова, руки и ноги на месте. Душа у нас выворочена. Черная ночь у нас на душе… Гляну сам в нее, и аж дрожь прошибет: как же я с такой лютой злобой после войны жить буду?

— Опять антимонию разводишь, — неодобрительно проворчал щербатый матрос и с особым шиком плюнул через борт. — Еще подумает товарищ, что мы все такие же малохольные.

— Умный не подумает, а дурак… Всего мы натерпелись за эти годы, всего насмотрелись, и ничегошеньки нам не страшно! Убить, говоришь, могут? И на это наплевать. Может, так и лучше будет? Кому я такой издерганный нужен?

— Наложи стопора! — прикрикнул щербатый и пояснил Норкину: — Он с похмелья завсегда плакаться начинает, а до фашистов дорвется — пальцы оближете!

— Я, может, душу свою выворачиваю, а ты…

— Последний раз, Петька, предупреждаю!

— Ладно, ладно, кончаю, — усмехнулся матрос и продолжал уже другим тоном — Катерники-то у вас нормальные или с бору да с сосенки? Нам ведь только до берега добраться.

— Какие катерники — сам потом скажешь, а насчет берега зря волнуешься. По всем правилам высадим.

— С этого бы и начинал! Через речку перетащите, а там мы и сам с усам! Адью, оревуар, гуд бай, мадам! — загоготали в кузове.

На опушке Норкин выскочил из машины и пошел к своим катерам, серыми глыбами прижавшимся к яру.

Остаток короткого дня прошел в хлопотах. Надо было отдать последние приказания, ликвидировать недоделки, которых, как всегда, оказалось очень много, и Норкин забыл о недавней встрече с матросами.

А когда сгустилась темнота, пошли к Зегже. Норкин стоял в рубке рядом с Волковым, вглядывался в ночь и молчал, зло жуя мундштук папиросы: темень — хоть глаз выколи.

Но вот слева замигал огонек.

— Маяк! — почти одновременно крикнули Волков и рулевой.

— Делать поворот! Десантникам приготовиться! — > распорядился Норкин.

Катер повалился на борт и пошел к правому берегу. Где-то там, залитая чернотой, притаилась крепость. Самое время осветить ее прожекторами, только вот на бронекатерах жалкие мигалки и приходится идти вслепую.

Но, как это иногда бывает, в крепости нашелся солдат, слишком хорошо знающий свои обязанности: ему почудился шум, и он выпустил в небо ракету. С валов рявкнули пушки, затараторили пулеметы, и еще несколько хвостатых ракет повисло над черной рекой. Конечно, катера стали видны как на ладони, но зато и с них увидели лоснящийся обрыв, провалы амбразур, колья проволочных заграждений. На катерах заговорили пушки, и началась та свистопляска, в которой так хорошо разбираются историки, но ничего не понимают сами участники. Снаряды буравили ночь, трудно понять, какой катер куда стрелял, да это никого и не интересовало: противники стреляли больше для того, чтобы напугать друг друга и приободрить себя.

И все-таки катера успешно решили свою задачу.

Едва нос катера коснулся берега, как откинулся люк кубрика и из него, согнувшись, выскочил матрос, у которого на ленточке была надпись: «Красный Кавказ». Ощерившись в крике, он сделал шага два, выпрямился и рухнул на палубу. Бескозырка свалилась с его головы и, кружась в бесчисленных водоворотах, поплыла к Висле.

Вслед за этим матросом выскочил щербатый. Он мельком глянул на товарища и, крича что-то несуразное, прыгнул с катера. Брызги взметнулись выше палубы. Когда они опали, Норкин увидел щербатого уже карабкающимся на обрыв. Мокрая глина ползла из-под ног, матрос хватался за невидимые бугорки, чахлые кустики завядшей травы и полз, полз кверху, все так же раздирая рот в крике. За ним по всему обрыву лезли десантники.

Десант высажен. Норкин отвел дивизион от берега и обрушил залпы на вспышки орудий и пулеметов крепости. Он теперь ждал условной ракеты Козлова, чтобы перевести огонь в глубину. А Козлову было не до ракеты. Еще подходя к крепости на катере Селиванова, он заметил лог, идущий в обход крутого ската и в глубь обороны противника. И, очутившись на земле, Козлов повел часть десантников этой дорогой. Голые ветви кустов хлестали по лицам, норовили выцарапать глаза.

Все, казалось, шло хорошо, и вдруг яркие вспышки засверкали на земле, и почти тотчас вездесущий Аверьянц доложил:

— Минное поле, товарищ майор!

Матросы, словно подкошенные, попадали на землю, зазвенели лопаты, еще немного — батальон окопается, засядет в ячейках, и тогда трудно будет выжить его оттуда не только противнику: матросы, прижатые огнем, вряд ли с первого раза послушают даже своих командиров. Чтобы не потерять темпа, Козлов приказал не окапываться, а тронуться в обход минного поля. Чертыхаясь, батальон начал поиск. В это время Козлова и нашел запыхавшийся связной.

— Скатываемся с обрыва! — выпалил он одним дыханием, ойкнул и упал.