Если Семенова волновал этот вопрос, то у Норкина были другие заботы. Они обрушились на него, едва десантники закрепились, а тральщики подошли к берегу.

А как быть с ранеными? Где-то сзади болтается один катеришка с врачами, сестрами и санитарами. На нем много не увезешь. Что же в это время делать с остальными? Нет, так не пойдет, товарищ комдив!

— Михаил Федорович, а Михаил Федорович, — говорит Гридин, дергая Норкина за рукав. Его левая рука лежит на полотенце, перекинутом через шею.

— Ранен, Леша? Когда?

— Не обо мне речь, — морщится Гридин. — Многих ребят зацепило, а у десантников дело только начинается. На чем тоанспортировать будем?

Молодец, Леша! Настоящий комиссар!

— Я думаю, что пару тральщиков мы выделить сможем, — продолжает Гридин и как-то по-детски шмыгает носом.

— Действуй от моего имени. Я — на полуглиссере к тральщику Никишина, — отвечает Норкин, прыгая в полуглиссер, уже успевший прорваться вслед за боевыми катерами.

— Еще вопрос, товарищ комдив! — кричит Гридин, наклоняется к уху Норкина и шепчет: — А как быть с Копыловым и другими? Я думаю выпустить специальные боевые листки и подготовить материал для флотильской газеты. Одобряете?

— Действуй, Леша! А я катера осмотрю.

К тральщику Никишина Норкин подошел хмурый, молчаливый. Небрежно козырнул вытянувшемуся перед ним санитару и напрапился к группе врачей, чьи белые халаты были видны издалека. Поздоровавшись, спросил:

— Как?

— А вы знаете, лично я считаю, что вы дешево отделались, — сказал подполковник медицинской службы.

Норкин с ним встречался несколько раз в штабах флотилии и бригады, они при встречах приветствовали друг друга, но знакомы не были. Михаил знал лишь, что фамилия у него то ли Смоковницкий, то ли Смородинский. Ему не нравилось холеное, какое-то барское лицо врача. Не нравилась и его манера говорить: чуть шепелявя, процеживать слова сквозь зубы и старательно закруглять фразы, делая их обтекаемыми.

— После такого боя — и только один убитый! Прямо скажу — изумительно! — развивал врач свою мысль.

Захотелось оборвать этого благодушного философа, но сдержался. «Только один убитый». Разве мало? Ведь еще одного человека не стало, а все то, что он мог и должен был сделать при жизни, — легло на плечи других. А что значит этот один человек для своей семьи? У Степанова шестеро детей. Им этот один человек был дороже всех остальных. Его не заменят ни медаль, ни пенсия. Да и не в этом дело: может быть, жил бы сейчас Степанов, если бы не тот дурацкий походный ордер…

Все это хотелось высказать врачу, но в глубине каждого человека прячется дипломат. Норкин решил не портить взаимоотношений с врачом: что ни говорите, а от него сейчас много зависит. Он может раненых и в лучший госпиталь направить, и присмотреть там за ними, и в часть обратно вернуть в нужный момент.

— Доктор (опять дипломатический ход!), а как состояние раненых?

— И тут, представьте себе, все обстоит более или менее благополучно. У подавляющего большинства, я бы сказал, временная потеря боеспособности. В основном — пулевые и осколочные ранения в мягкие ткани конечностей и лишь у одного — проникающее в грудную полость. Он, если будут осложнения, в строй не вернется. Проникающие ранения характеризуются…

И слушать бы Михаилу пространнейшую лекцию о ранениях или испортить взаимоотношения с медицинским богом Северной группы, оборвав его, но в это время на берегу, около подошедших тральщиков, раздался крик:

— Не трожь! Разнесу, гады!

Подполковник медицинской службы замолчал, все посмотрели в ту сторону, откуда раздался крик. Там врассыпную метнулись белые халаты.

— Я на минуточку, доктор, — сказал, воспользовавшись моментом, Норкин и побежал.

Около катеров на носилках лежал матрос Кузнецов. Норкин знал, что он с бронекатеров Селиванова, но не любил его за немного фатовской вид: тонкую стрелку усов, чуб, свисающий на лоб из-под заломленной на самую макушку бескозырки. Что еще мог он сказать о Кузнецове? Хороший моторист и превеликий бабник.

— Только сунься, сульфидинная гнида, клочка не оставлю! — кричал Кузнецов, потрясая над головой противотанковой гранатой. В голосе — ярость, бессильная ярость.

От катеров бегут матросы.

— В чем дело? — спрашивает Норкин, схватив за халат одного из санитаров.

— Шалый, вот что! Бескозырку ему подавай! — отвечает санитар.

— Кузнецов, дай гранату, — спокойно и чуть ласково говорит Норкин.

Кузнецов словно подломился: глаза потухли, в них появилась усталость.

— Возьмите, — и граната уже в руках Норкина. — Товарищ комдив, прикажите найти бескозырку… Какой же я матрос, если ее здесь брошу? — В голосе Кузнецова мольба и надежда, вера в то, что теперь его поймут.

— Где она? — спрашивает Норкин, невольно проникаясь уважением к парню, который в трудный для себя час думает не о своих искалеченных ногах, а требует то, что он заслужил в прошлых боях: бескозырку с гвардейской ленточкой.

— Там… В кубрике. Когда выносили, упала… Норкин посмотрел на окруживших их матросов, словно отыскивая того, кто может сбегать за ней. На серьезных лицах матросов — одобрение. Никто не шутит, не высмеивает Кузнецова.

— Ее уже ищут, — говорит кто-то.

И Норкин, и врач Смоковницкий-Смородинский, я другие терпеливо ждут. Наконец, с катера прыгает матрос.