Выход был найден. Теперь осталось только так поговорить с матросами, чтобы они сами добровольно взяли на себя дополнительные обязанности.

— Коммунистов и комсомольцев с тральщиков ко мне, — сказал Норкин в темноту. Он знал, что те, кому нужно, услышат его.

И они услышали. Берег заполнился матросами. Они плотным темным кольцом сжали Михаила. Норкин вгляделся в ближайших и среди коммунистов и комсомольцев увидел многих беспартийных и нахмурился. Он сердился не на матросов, а на самого себя: как он мог забыть о них, почему хотел устранить от решения вопроса, волновавшего всех?

— Михаил Федорович, ты что хочешь делать? — услышал Норкин над ухом шепот Гридина и обернулся. Да, это Леша. На лбу повязка, рука лежит на косынке.

— Ты как здесь очутился? — спросил Норкин.

— Звал коммунистов — я и пришел.

— Потом поговорим, — многозначительно пообещал Норкин и добавил — Только не вздумай скрыться. Все катера обшарю, а найду, и тогда пощады не жди!

Гридин и сам понимал, что поступил по-мальчишески. Ну, как зто можно: заместитель командира дивизиона по политической части и вдруг прячется от комдива?! Да, взгреть за это надо.

Норкин говорил сжато, скупо. Он обрисовал положение дивизиона и перешел к главкому:

— Я предлагаю уменьшить штат на катерах, которые будут вспомогательными. Конечно, трудно, однако другого выхода не вижу. Сделаем так — у нас почти все катера останутся в строю. Не сделаем—с чем придем к Бобруйску? Я кончил, теперь слово за вами.

Матросы долго молчали. Потом начали перешептываться. Норкин не торопил их: трудно набраться смелости и сказать, что ты согласен работать за двоих, но уходишь с боевого катера. Как бы трусом не посчитали.

И вдруг толпа заколыхалась, раздвинулась. К Норкину подошел Гридин. С пкм было одиннадцать матросов. Стало тихо.

— Мы, легкораненые, решили так: незачем нам уходить с родных катеров. Мы и здесь вылечимся!.. Очень просим комдива расписать нас по катерам: Жаловаться на трудности не будем и обратным ходом не отработаем, — сказал Гридин.

— Вот это да! Качать их! — восторженно крикнул кто-то, и все загудело, забурлило, словно в водовороте.

Конечно, качать раненых не стали.

Скоро все тральщики получили команду. Матросы разошлись по катерам, чтобы принять тоцливо и боеприпасы. Гридин и Норкин остались одни.

— Ну-с, Лешенька, рассказывай, — начал Норкин, с трудом удерживаясь от того, чтобы не обнять этого смущенного мальчишку, чувствующего себя виноватым. В чем? В том, что с царапиной не удрал в тыл и других удержал около себя? Эх, Леша, Лешенька! Ничего-то ты не понимаешь!.. За такие дела не ругать, а награждать надо!.. Но мы тебя немного помытарим: что хорошо для матроса, даже для офицера — уже плохо для заместителя командира дивизиона по политической части. Он должен был не прятаться, а прямо, при всех заявить о своем решении. — Что же ты молчишь?

— Да что рассказывать?.. Сами знаете…

— Ничего не знаю…

— Ну… Решили мы с Никишиным…

— С Никишиным? А где это чадо прячется? — Норкин заметно повеселел: раз прячется, значит ранение не опасное.

Гридин понял, что проговорился, но отступать было поздно.

— У себя на катере. В уголке за мотором схоронился, — ответил он и фыркнул: уж очень смешными казались теперь свои поступки. Два взрослых человека, как нашкодившие мальчишки, в темные углы забились!

— Час от часу не легче! — сказал Норкин и направился к катеру Никишина. Гридин шел за ним. Что надумал комдив?

На катере хозяйничала новая команда. Матросы сметали с палубы осколки стекла, смывали кровавые пятна, сращивали перебитые тросы, забивали пробоины деревянными пробками. Среди них Норкин увидел Маратовского и даже несколько человек с бронекатеров. Маратовский доложил:

— Товарищ капитан-лейтенант! На наших катерах подготовительные работы окончены. Решили здесь немного помочь.

— Тащите Никишина сюда, — сказал Норкин, сбегая по трапу в кубрик. — Маскировку опустить, включить свет.

Зашуршали падающие шторы. Вспыхнула электрическая лампочка. Норкин достал из рундука матрац, расстелил его, покрыл чистой простыней и сел к столу. Гридин и Маратовский переглянулись, почти одновременно подмигнули друг другу, и лица их просветлели.

Никишина уложили и накрыли простыней. Он смущенно теребил ее кромку. Не был плаксой Александр, а вот теперь слезы сами катятся из глаз и никакая сила не удержит их: приятно, чертовски приятно чувствовать заботу товарищей, сознавать, что ты дорог им. Шутка ли — сам комдив постель заправлял!.. А вот ты, Сашка, сплоховал. В ком сомневался, от кого прятался?