О своем новом начальстве Козлов ничего не знал, если не брать во внимание прощального напутствия Семёнова:

— Езжай, голубчик, езжай! Там сто раз меня с благодарностью вспомнишь!

Трудно верить, что есть ещё человек, после знакомства с которым будешь вспоминать Семёнова добрым словом.

Командира бригады Козлов нашел в просторной палатке, раскинутой среди сосен на высоком холме. Здесь все подчеркнуто мирно: и дорожки, посыпанные чистым речным песком, и часовые, прохаживающиеся на границе этого своеобразного лагеря, и главное — отсутствие людей, болтающихся без дела. Чувствовалось, что каждый знает свое место, свое дело и не слоняется как сонная муха в ожидании очередной кормежки или случайного приказания.

Дежурный офицер ввел Козлова в палатку. Там за настоящим письменным столом сидел адмирал. Казалось, что у него на голове парик: до того белы были его волосы. Адмирал стоя выслушал рапорт Козлова и сказал, протягивая через стол руку:

— Голованов… Садитесь и давайте поболтаем.

И на Козлова посыпались вопросы, которые, на первый взгляд, были только для того и заданы, чтобы «поболтать». Голованов спрашивал о том, как дошли, много ли отставших, какая погода на Березине, когда читали последнюю сводку и многое другое. Только позднее Козлов понял, чего адмирал хотел и что он добился своего: Борис Евграфович освоился с обстановкой, разговорился, увидел в адмирале не только начальника, но и человека. «Наблюдателен, не пустомеля», — так отметил про себя Голованов.

В самый разгар беседы полы палатки раздвинулись, на землю легла солнечная полоска и исчезла. Козлов почувствовал на своем затылке чей-то упорный взгляд. Но адмирал продолжал засыпать вопросами и оглядываться не было времени.

Вдруг две руки, как в детстве, обхватили его голову. Козлов рванулся и, чувствуя, что краснеет, взглянул на Голованова. Тот усмехнулся одними глазами.

— Никогда не думал, что у тебя в армии столько друзвей, — сказал он немного погодя.

— Пока только он, — ответил неизвестный. Голос его казался знакомым. Козлов пытался вспомнить, вырвать его из хора других голосов, возникших в памяти, и не мог.

— Да отпусти ты его! Он так вертится, что и уши у тебя в руках оставит! — наконец засмеялся адмирал.

Руки разжались. Козлов оглянулся. — Комиссар! Товарищ, Ясенев!

— Институт комиссаров упразднен! — смеясь, поправил Ясенев, но было понятно, что ему приятно слышать свое старое звание.

— Из души его никаким решением не упразднишь!.

— Мне выйти или остаться? — спросил Голованов, делая вид, будто тянется за фуражкой.

Больше часа длилась беседа, а Козлов ни разу не вспомнил о Семенове с благодарностью.

— Значит, мы с тобой так договоримся: сегодня на открытом партийном собрании ты всем подробно расскажешь о бое у Здудичсй? — подвел итог Ясенев.

Козлов не успел ответить. Голованов спросил его;

— Пьете, майор?

Козлов сначала растерялся от неожиданности, потом немного справился с волнением и решил отделаться шуткой:

— Воробей, говорят…

— Ясно, — остановил его Голованов. — До собрания будешь у меня в палатке под домашним арестом.

Теперь уже и Ясенев с удивлением смотрел на адмирала. Что за неуместная шутка? Человек только прибыл, осваивается и может понять ее превратно.

— Не понимаешь? — усмехнулся Голованов. — Пока вы разговаривали, я несколько раз слышал голос Чернышева, Он так и кружит вокруг палатки. Теперь ясно? Поймает майора, уведет к себе и с помощью катерников так накачает, что к собранию он и не проспится.

Ясенев откинулся на спинку стула и захохотал.

— Это точно!.. Да и госпиталь, наверное, во втором эшелоне не останется!

Так и не побывал у себя в части Козлов до собрания, которое началось в вечерних сумерках и кончилось около полночи. Борис Евграфович с интересом рассматривал собравшихся, прислушивался к выступлениям. Ему понравилось и то, как свободно выступали коммунисты с критикой, и как Ясенев и Голованов давали справки. В этом откровенном разговоре участвовали не начальники и подчиненные, а равные перед партией товарищи. Только у одних было больше жизненного опыта, знаний, и к их мнению все прислушивались.

Едва Ясенев сказал, что слово предоставляется майору Козлову, как зашумел лесок, люди зашевелились, устраиваясь поудобнее, и замерли. «Дружная часть — как пальцы одной руки», — отметил Козлов и начал рассказ. В лесу было темно. Отблески небольшого костра, за которым стоял Козлов, освещали только нескольких человек. Все они были незнакомы Козлову, и лишь майор интендантской службы сразу привлек его внимание. Он протискался сюда уже после того, как Козлов начал говорить, зашикал на матросов, заворчавших на него, и уселся на самом виду. Он внимательно выслушал все и лишь после этого спросил:

— А в чем особенно нуждаются катера? Я имею в виду снабжение.

— Вроде бы не жаловались, — уклончиво ответил Козлов, которому как-то и в голову не пришло интересоваться этим вопросом: Норкин командует — у него и голова болит.

И тут собравшиеся зашумели:

— Так они и будут жаловаться! — Не на таковских напали!

— Кого больше всех кроет комдив, тот и виноват!

— Это и есть Чернышев, — шепнул Ясенев, кивнув головой на майора интендантской службы. — Ишь, как ест тебя глазами!.. До утра к себе в батальон не попадешь.