— Кстати, она больше не называет себя Расти, — с улыбкой добавил издатель. — Йоланда — и все.

О преподобном мистере Гардинере Фримен не имел сведений.

— Вряд ли он еще жив. Ему было бы уже за сто.

Доктор Сэмсон Дарк умер от коронарного тромбоза в 1935 году.

Роланд Пейн тоже умер. Он застрелился в конце 30-х годов по неустановленной причине. Пейн не оставил записки и всего за несколько минут до самоубийства с обычной учтивостью обсуждал с клиентом дело о завещании.

— Помню, спустя несколько лет я разговаривал о смерти Пейна с его сыном, литературным критиком. Уэнделл не имел ни малейшего представления, почему его отец покончил с собой. Тема была для него болезненной, и я не стал ее развивать.

— Но вы знали почему, — сказал Эллери.

— Каким образом?

— Разумеется, из-за женщины.

Фримен пожал плечами.

— Вполне возможно. Пейн был одним из тех лицемеров, которые ведут безупречную жизнь при дневном свете, а по ночам крадутся в злачные места. Вероятно, у него возникли неприятности, вероятно, шантаж на сексуальной почве, он не вынес угрозы разоблачения и выбрал наиболее легкий выход.

Валентина Уоррен вышла замуж за Мариуса Карло. Брак был бурным и завершился столь же бурным разводом. Никто из них больше не вступал в брак и не достиг успехов на профессиональном поприще. Валентина перешла от инженю к характерным ролям, по-прежнему выступая в основном в летнем репертуаре и лишь иногда появляясь в маленьких ролях на Бродвее и в телеспектаклях. Мариус содержит довольно захудалую музыкальную школу в Техасе. Он живет с пожилой балериной, к которой очень привязан. Фримен навещал их прошлой зимой в связи с книгой о музыке, которую Карло пытался всучить ему для публикации.

— Книга называлась «Унисонное пение в восьми церковных ладах», — печально промолвил издатель. — Текст был столь же внушительным. Они живут в похожей на амбар квартире-студии в деловом районе Чикаго, которая выглядит как шедевр Дали, написанный после длительного запоя. Грязнее местечка я не видел.

Как ни странно, Артур Крейг был еще жив.

— Но ему, должно быть, за девяносто, — удивился Эллери.

— Он упрямый старик. Цепляется к жизни, как банный лист.

Незадолго до отъезда Джона Себастьяна из Штатов Крейг решил отойти от дел и предложил Фримену свою типографию. Фримен купил ее для старшего сына, который тогда стажировался в типографии Крейга. Несколько лет типографией Фрименов руководил старый сотрудник Крейга, пока молодой Фримен не приобрел достаточную квалификацию. Сейчас под его руководством и под присмотром отца типография процветает, как при Крейге, выпуская искусно оформленные подарочные и малотиражные издания.

Одновременно с типографией Крейг продал и поместье в Олдервуде, ликвидировал все свои вклады и покинул восток. Он обосновался в Сан-Франциско и все еще живет там. Фримен иногда писал ему и в память о старых временах посылал образцы печатной продукции типографии, но Крейг ни разу не отвечал на письма и не благодарил за книги.

— На старости лет он стал довольно странным, — продолжал издатель. — Живет в жуткой развалюхе, сам готовит еду, одевается как отшельник, хотя должен получать солидный доход с того, что реализовал здесь, на востоке. Фактически, он превратился в скрягу — когда я последний раз видел Эллен, она сказала мне, что он регулярно пишет ей, прося деньги, которые Эллен высылает ему годами! Я обычно навещал его, когда дела приводили меня в Сан-Франциско, но в последний раз он меня так расстроил, что я, честно говоря, прекратил это делать.

— Значит, у вас есть его адрес? — быстро спросил Эллери.

— Конечно. Я все еще пишу ему.

— Могу я его получить?

Фримен выглядел удивленным. Он поговорил с секретаршей, и она вскоре появилась с адресом.

— Собираетесь написать старику, Эллери?

— Собираюсь нанести ему визит.

— Чего ради? — воскликнул Фримен.

— Я на двадцать семь лет задолжал ему кое-какие объяснения. — Эллери поднялся. — Спасибо, Дэн.

В половине двенадцатого ночи он вылетел в Сан-Франциско.

Дом Артура Крейга находился неподалеку от побережья — ветхий желто-коричневый каркасный коттедж на маленьком холме, снабженный лесенкой со сломанными ступеньками и втиснутый между двумя складами. Очевидно, он являлся реликтом того времени, когда здесь были грязевые отмели, и ничто не заслоняло вид на залив. Каким образом ему удалось избежать сноса, пережить рост города и оказаться собственностью Крейга, Эллери никогда не узнал.

Все же, если примириться с его убожеством, дом имел свои достоинства. Морской запах Эмбаркадеро [108] щекотал ноздри старика днем и ночью, а спускаясь по сломанным ступенькам и выходя за пределы складов, он мог созерцать Телеграф-Хилл [109] . Далекие крики чаек радовали слух. Пройдясь по берегу, можно было наслаждаться зрелищем судов всех форм и размеров, стоящих у причалов. Человек не слишком требовательный в отношении материальных благ мог спокойно проводить здесь старость.

На крыльце, давно лишившемся перил, с трубкой, движущейся из стороны в сторону в беззубых челюстях, восседал в соломенном кресле-качалке Артур Бенджамин Крейг.

Физически он был абсолютно неузнаваем. Величественный каркас, который помнил Эллери, усох и сжался, превратившись в небольшую и нескладную груду лома. Рука, тянущаяся к трубке, теперь походила на сморщенную птичью лапу, коричневую в тех местах, где она не была пурпурно-серой. Когда лапа с трубкой удалялась ото рта, челюсти смыкались наподобие птичьего клюва. Даже лицо стало птичьим — время словно оперило и взъерошило кожу, на которой поблескивала пара лишенных век глаз. Череп являл собой сплошную сверкающую лысину. Пышной бороды как не бывало.