Печальным побочным эффектом катастрофы, за которым Эллери следил с глубоким сочувствием, была судьба романа Джона Себастьяна и Йоланды (Расти) Браун, окончившегося ничем. Мисс Браун, сопровождаемая своей матерью, отправилась «на поиски новых идей» в Калифорнию на неопределенный срок. Перед отбытием она и Джон Себастьян имели двадцатиминутный разговор наедине за запертой дверью. Когда Расти вышла, бледная, но гордо выпятив подбородок, репортеры обратили внимание, что бриллиантовое «кольцо дружбы» исчезло с безымянного пальца левой руки мисс Браун. Хотя она (как и Джон Себастьян) отказалась от комментариев, пресса выразила мнение, что пара более не является помолвленной, а когда Расти (все еще оставаясь мисс Браун) села в поезд до Лос-Анджелеса, стало очевидным, что свадьба не состоится.

Что касается двойного убийства (считалось, что убийства доктора Холла и Джона Третьего связаны между собой, хотя в непроходимых джунглях этого дела никого бы не удивило, если бы все оказалось совсем наоборот), никакой официальной версии не было предложено, никто не был арестован, и досье оставалось в папке с надписью «Открыто», пока папка не сгнила от возраста.

Дело остается нераскрытым и по сей день.

Для молодого мистера Эллери Квина последствия дела Себастьяна стали одним из мрачнейших периодов его жизни.

В эту непроглядную тьму не мог проникнуть даже свет отцовской любви инспектора Квина. Эллери целыми днями бродил по комнатам или сидел, уставясь на стены. Он почти ничего не ел и выглядел измученным и растерянным. Друзья не могли его узнать.

Свет профессионального опыта инспектора Квина также не достигал успеха. Отец и сын до бесконечности обсуждали дело — подтасовку улик, ее возможного автора, пути, которыми можно до него добраться, — но так и не пришли ни к какому выводу.

Постепенно мрак рассеялся — по крайней мере, в душе молодого мистера Квина. Эллери стал обращать свои интересы и таланты на другие дела, успешно раскрывал их, писал книги и даже становился знаменитым. Но он никогда не забывал то, как потерпел неудачу в своем втором — практически первом — деле об убийстве. Со временем подробности улетучивались из его памяти, но сам факт неудачи, словно залеченный, но не уничтоженный до конца стригущий лишай, продолжал вызывать подкожный зуд.

По стандартам Манхэттена, это был идеальный для середины лета день с утренней температурой 72 градуса [106] , влажностью 33 процента и барометром, застывшим на отметке 30.05, — теплый, сухой, со свежим ветерком, голубями, порхающими у открытых окон, мальчишками, играющими в стикбол на Западной Восемьдесят седьмой улице под холодное звяканье тележки мороженщика, Центральным парком на расстоянии нескольких кварталов к востоку, струящимися на востоке и западе речками, похотливо бормочущими пляжами на севере и юге... Как раз тот день, думал Эллери, который призван злобной матушкой Природой, чтобы терзать целую расу прикованных к квартире, стулу и пишущей машинке идиотов, именующих себя писателями.

Эллери уже почти два часа трудился, сидя за великолепной электрической машинкой, но результатом были всего лишь пять с половиной строчек отнюдь не бессмертной прозы, отпечатанных на желтоватой бумаге и содержащих пятьдесят три слова, двадцать одно из которых он аннулировал, забив буквой «X».

«Мне не хватает энергии, — сонно думал Эллери. — Я человек, страдающий авитаминозом, с вмонтированным в организм транквилизатором. У меня за плечами тридцать романов — зачем мне тридцать первый? Разве Бетховену не было достаточно девяти симфоний?»

Эллери с тревогой осознал, что стареет. Это заставило его напечатать еще две с половиной строки, не пользуясь буквой «X» даже для уничтожения опечаток. Но мысль о тщетности этого занятия овладела им вновь, он опять стал клевать носом, желая, чтобы скорее наступил полдень, и можно было с чистой совестью приготовить себе «Кровавую Мэри».

В этот момент зазвонил телефон, и он схватил трубку:

— Эллери Квин слушает!

В ответ послышался бас, вибрирующий эмоциями:

— Держу пари, мистер Квин, вы ни за что не догадаетесь, кто это.

Эллери вздохнул. Подобное начало телефонного разговора было способно повергнуть его в уныние в минуты обостренной восприимчивости.

— Я никогда не держу пари, а тем более не занимаюсь догадками. Кто это?

— Стэнли Дивоу. — После паузы голос с надеждой осведомился: — Помните?

— Дивоу, Дивоу... Нет, не припоминаю. Когда мы встречались?

— Давным-давно. Может, помните сержанта Дивоу?

— Сержанта Ди... Боже мой! — воскликнул Эллери. — Привет, сержант! Как же я мог вас забыть? Будь я трижды проклят! Как поживаете?