Мальчик посмотрел ненавидящими глазами, как будто это все из-за меня. Я и вправду почувствовала себя виноватой. Фенана по-прежнему походила на пуделя со своей нахимиченной стрижкой каре, но теперь казалось, что пудель неухожен и сильно облез. Черные крашеные волосы, ежегодно подвергаемые химической завивке — она красилась и завивалась даже во время беременности, — превратились в бесформенную паклю, торчащую в разные стороны. Мои черты лица деформировались, как будто они стали ей малы, полиняли, вытерлись. Сквозь них стала проступать настоящая Фенана — склочная, мелочная, глупая баба. В мятых шелковых брюках и бесформенной синтетической блузке с кричащим рисунком, с темными кругами от пота под мышками.

Наконец они ушли. Фенана не бросала своих детей, не отдавала их в дом малютки, но назвать ее матерью у меня не поворачивался язык.

Спустя несколько дней раздался звонок. На пороге стоял Елкана с чемоданом. С него тонкими струйками стекала вода — на улице страшный ливень. Он весь дрожал и постукивал зубами. Я провела его в ванную, сделала погорячее воду, дала полотенце, теплый халат. Он пил горячий чай с малиновым вареньем, постепенно успокаиваясь.

— Я больше не могу с ней жить. И уйти от нее тоже. Все наши ссоры она переносит на детей. Начинает говорить им, какой я негодяй, что это я довожу ее, что я их не люблю, грозит, что в случае развода добьется лишения меня родительских прав, не позволит видеться с ними. Анна, что мне делать?

В его глазах читалась мольба.

Господи! Острая ненависть к себе, к моей неспособности родить снова поднялась у меня внутри. Все несчастливы — Елкана, женившийся на инкубаторе, сам инкубатор — Фенана, их дети — рожденные как гарантия семейной устроенности их матери, и я…

— Я не знаю, я не могу… — обида душила меня.

Я ничего не могу сделать ни для них, ни для себя!

Мой взгляд упал на чемодан, стоящий в прихожей.

— Но ты ушел…

— Нет, это она меня выгнала, — сказала, что ей надоело быть твоей тенью, что я все время думаю о тебе… что я как будто все время с тобой, что женат на тебе, а не на ней…

Я смотрела на него и чувствовала, что мы оба совершили какую-то роковую ошибку. Я совершила. Я сделала, а он не помешал… Я виновата в том, что произошло. Перед глазами промелькнуло мое пьянство, скандалы, мое желание освободить его от себя. И все зря!

— Прости меня! — я кинулась перед ним на колени и плакала, обняв его ноги.

Елкана не понимал, а может, давно все понял и простил, но гладил мою голову, успокаивал меня, говорил, что любит.

Мы занимались с ним любовью, не думая про завтрашний день.

— Знаешь, я шел к тебе пешком через весь город. Случайно мои ноги принесли меня к нашему дому, помнишь, где мы жили после свадьбы? Там теперь какая-то другая семья. Желтые шторы, такие красивые, не кричащие, нет… такие спокойные, как будто в них накопился солнечный свет. И вот за этим окном были черные тени. Сначала мужчина, держащий на руках ребенка, он поднимал его, опускал, и я слышал, слышал внутри себя, как они смеются, потом к ним подошла женщина, я увидел ее тень, легкую, высокую, гибкую, совсем как ты. Она подошла, и мужчина обнял ее. Так они и стояли, слившись воедино, четко вырисовываясь на желтом фоне. И хлынул ливень, а я стоял и стоял, смотрел. Как будто это наши мечты все еще живут там!

Елкана заплакал, уткнувшись мне в плечо. Я обхватила его крепко-крепко, чтобы он чувствовал мое тепло, мою любовь к нему. Так мы оплакивали свои несбывшиеся надежды, свою дурацкую, глупую жизнь.

— Прости меня… — я повторяла и повторяла.

И вдруг поняла — это я у самой себя прошу прощения! Это я себя обманула, предала, бросила!

Утром он ушел мириться с Фенаной. Дети значили для него почти все.

— Я не знаю, как… но я должен. Я отец, понимаешь? Я люблю тебя.

Он покрыл поцелуями все мое лицо и быстро вышел, словно разорвав наши сросшиеся за ночь тела.

Я видела, что ему больно, кивала головой, как китайский болванчик. Да, я понимаю…

Я села в кресло, спрятавшись в его недрах с ногами, и предавалась самобичеванию, снова и снова прокручивая свои воспоминания, стараясь ничего не упустить, задыхаясь от собственной глупости и боли. Как же мне теперь жить?

Телефонный звонок раздался как гром, заставив меня вздрогнуть. Звонили из дома малютки. Я машинально оделась и поехала как на работу. Дождь неистово хлестал в окна трамвая, я прижималась горящим лбом к холодной поверхности стекла, передвигая пылающую голову на холодное место, как только предыдущее нагревалось. Привычная остановка.

— Мальчик. Три недели, здоровый, мать — шестнадцатилетняя девчонка, не хотела оставлять, но родители настояли — строгие такие. В прямоугольных шерстяных костюмах. Это летом-то! Гхм! В общем, мальчик здоровый, — заключила социальная работница.

В огромной палате лежал один-единственный младенец. Я наклонилась к нему. Он посмотрел на меня очень серьезно, как будто оценивающе. Потом наморщил лоб, задумался и потянулся ко мне…

И пламя вспыхнуло!

Я ощутила себя матерью! Взяла его на руки и задохнулась от переполнившей меня, клокочущей, беспредельной любви! Я — мать! Праздничный колокольный звон поплыл над родильным домом, солнце вышло из-за туч, ворвавшись в окна. Может, от того, что я отчаялась, перестала надеяться, это произошло неожиданно!