— Какими, — удивленный Ча-ча громко рыгнул, — а?

— Наглость, алчность и циничность! Они вытесняют из человека любые остатки человечности. Виной всему — деньги. Всё не бесплатно, всё за и ради денег.

— Помнишь, пацаны говорили, что и Чечня заварилась не из-за «сохранения территориальной целостности», а ради денег, — вспомнил я слова Винограда из 81 самарского мсп.

— А как же! Нефть! Все знают, что от этой войны пахнет нефтью. Долларами.

— Я ничё не понимаю.

— Ну ничего, живы будем — не помрём. Лишь бы не калекой.

— Точно! Вот домой вернусь, и плевать я хотел на всё! В жопу всё! Вот, посмотри, вот! Видишь? — вспылил Ча-ча и сунул свои ладони мне прямо под нос. — Вот! Вот им всем!

Я посмотрел на его ладони. Фурункулёз — для солдат дело обычное. Опухшие, гнойные, ужасно чешущиеся болячки донимают каждого, служившего в армии. Антисанитария, недостаток средств личной гигиены, невозможность, а иногда и нежелание помыться и следить за собой, приводят к печальным последствиям. Грязь попадает в кровь и разводит инфекцию. Иногда доходит до ампутации конечностей. Ладонь Ча-чи распухла из-за таких гнойничков, и, значит, нестерпимо зудела. У меня такая фигня тоже была. Еле избавился.

— Вот и вся польза мне от этой Чечни! Эти болячки — по всему телу. И гноятся, и гноятся. Я гнию весь, и сгнию так, заживо!

— Лапы убери, итак жрать охота, а ты суёшь тут!

— Слышь, чё ты ненасытный такой! Только ели, а ему мало! Ты как лошадь, хрен тебя прокормишь! Ладно уж, — быстро остыл Ча-ча и пошарив в карманах, извлёк плитку шоколада, головку лука, сухари и две консервы:

— Жуй вот, из внутренних запасов тебе отдаю. Последнее.

— Ого! А шоколад откуда спёр?

— Женщина может родить ребёнка, а контрактник может родить всё! Места надо знать. Угощайся, — он быстро, но не торопливо открыл консервы и, сняв празднично шуршащую обёртку шоколада, протянул её мне. Я осторожно принял роскошный по сегодняшним меркам подарок и аккуратно, не кроша, разломал плитку на ровные чёрные квадратики.

— Зря хлеба нет.

— Сухари — это тот же хлеб, но шоколад — это круто! — я закинул в рот аппетитный квадратик и, растягивая удовольствие, медленно раздавил его языком о нёбо. — Кофейный вкус. А я уже год кофе не пил, забыл уже, что это такое — кофе. Вот бы щас чашечку кофе!

— Закрой рот — трусы видно!

— Да, размечтался тут, фантазер, — засмеялся Сосед.

— Да-а, кофе — божественный напиток, но и водка сейчас не помешала бы. Сколько её, дуру, не пей, всё мало! Течёт по горлу, течёт, а дотечь не может… И всё же, пацаны, для русского народа — именно водка — национальный напиток. И даже если бы она железной была, всё равно мы бы её грызли и грызли, до последнего зуба! — пожал плечами Ча-ча. — Слышь, братва, кончай сидеть, айда, пошли. Время идёт, его у нас все меньше, а градусов в горле ещё ни-ни. Пошли-пошли, водки надыбаем, а всё прочее — потом. А то я так, порожняком, долго не смогу!

После принятия спиртного, любого тянет на приключения, а тем более разгорячённого вооруженного российского солдата. Без всяких колебаний, мы тотчас согласились с предложением Ча-чи и отправились на поиски недостающих сорока градусов.

Через дорогу начинался частный сектор. Несколько раз мне уже приходилась бывать в частном секторе: аккуратные, ровные, добротно сложенные кирпичные одно и двухэтажные дома, обязательно окружённые высокими двухметровыми каменными или деревянными заборами. Крыши, в основном, ладные, из нержавейки. Во дворах все хозяйственные постройки просторные и из хорошего стройматериала. В каждом втором дворе — машина. Внутри домов — чистота и уют, полно бытовой техники, огромных цветных телевизоров, японских видиков и музыкальных центров. Подвалы, а их подвалами язык не поворачивается назвать, настоящие подземные комнаты — благоустроенные, с мягкой мебелью, большим запасом продуктов питания и разного повседневного шмотья. В таких подвалах можно неделями жить, не вылезая. Что и говорить, в российских городах подобных мировых домов мало, только у ворюг — «новых русских», а в деревнях, так вообще, о таких домах наши крестьяне и мечтать не смеют, бесполезно. Для нас видики и огромные телики с плоскими экранами — несбыточная мечта, роскошь, а для большинства нохчей-грозненцев — обычное дело. Откуда только они деньги на всё это находили?

Получается, хорошо чечены жили до войны. А теперь что? Половина того, что было, уже порушено, пожжено, разграблено и растоптано. А ведь войне ещё конца и края не видать, а значит, всё остальное тоже разломают и растащат, и не «российские агрессоры», а свои братья-боевики, «для бесконечного продолжения» однажды начатого дела — «священного газавата против неверных кафиров».

Два ближних к нам дома разрушены до основания, только фундаменты каменные остались. Были дома — нет домов: здесь, вероятно, авиация наша постаралась; следующие два — с дырами в заборах и со снесёнными воротами, без крыш, без окон и без входных дверей. Там — сто процентов — ничего ценного, тем более — водки, давно нет. Даже несколько молодых деревьев в огородике перед домами снесены и затоптаны бронемашинами. Да, деревья на войне страдают не меньше людей.

Проходим мимо ещё нескольких обстрелянных и поцарапанных домов, сворачиваем влево, в проулок. Врезаемся в спешащую навстречу нам троицу.

Женщина, лет тридцати, в потёртом коричневом пальто до колен и коричневом платке, держит под правую руку сгорбленную старушку в чёрной кожаной куртке и тёмной шали, под левую — маленького, хлюпающего носом мальчишку, лет пяти.

Натыкаемся друг на друга так, что чуть лбами не ударяемся. Секунд десять стоим вплотную, молчим, изучаем друг друга глазами.

Мальчик, внимательно осмотрев нас — грязных, полупьяных и усталых, дёрнул женщину за руку, затопал ножками и громко заплакал:

— Ма-а-а!

Ча-ча, выпучив глаза, наклонился к мальчишке и пригрозил автоматом:

— А ну, сопляк, тихо!

— Не плачь, сынок, не бойся! Это наши, русские солдатики. Видишь, как они устали, наверно есть хотят, а ты — плачешь. Не надо, — женщина ласково прижала мальчика к себе, — не плачь, это же наши, они нас не тронут.

— Что вы тут ходите? Тут нет никого! Или вы пожрать захотели? Что вас, ваш Ельцин совсем не кормит? Где ваши походные пайки? Нету? И вы по домам побежали, как тараканы? — схватилась за цевьё автомата Ча-чи старушка.