Шрифт:
— Остановись, Мая! Мы не можем поспеть за тобою! — кричал Сережа.
— Пришпорь лошадь и догонишь, — отвечала ему со смехом маленькая шалунья.
— О, разве ви не слишаль, как его папахен просиль их не ехать в галеп? — вмешался в разговор Фридрих Адольфович.
— А разве они такие маленькие, что не умеют ездить? — рассмеялась девочка. — Ну, пусть Сережа боится скорой езды — он известный трусишка, но Юрик — ведь он хвалится, что ничего не боится… Юрик, а Юрик! — закричала она мальчику. — Что ты-то отстал? Или ты трусишь, как и Сережа?
Юрик, считавший себя очень отважным, весь вспыхнул от негодования. Он — трус? Он-то, Юрик?!
В одну минуту и предостережение отца, и данное им обещание не пускать в галоп лошадей — все было забыто. Юрик помнил только одно, что он не трус и должен во что бы то ни стало доказать это Мае.
Он изо всей силы ударил каблуками бока Востряка…
Нервная и нравная лошаденка, не привыкшая к такому крутому обращению, с места взяла в карьер и понеслась вперед с быстротою ветра. От быстрого прыжка Юрик едва усидел в седле. Фуражка упала с его головы, правая нога выпустила стремя, и он несся, как стрела, выронив поводья из рук и вцепившись руками в гриву лошади.
Напрасно Бобка кричал ему изо всех сил:
— Остановись, Юрик! Остановись! И папа не позволил скакать так!
Напрасно Фридрих Адольфович вторил Бобке испуганным голосом:
— Ах, боше мой! Боше мой! Он убивается! Он убивается сей же момент!
Ничто уже не могло остановить скачки Юрика, или, вернее, его разгорячившегося коня.
Востряк летел во всю прыть, и крики детей и гувернера не остановили, а скорее еще более подзадоривали его.
Бледный, испуганный Юрик едва держался в седле… Вот мимо него быстро, как молния, промелькнула роща… Вот виднеется вдалеке деревня… вот синеет большая запруда, где бабы полощут белье. И все это лишь только покажется, тотчас же пропадает из вида благодаря его бешеной скачке. А конь несется все быстрее и быстрее… Уже голова начинает кружиться у бедного мальчугана, руки, схватившиеся за гриву, слабеют с каждой минутой… Вот-вот сейчас они, обессиленные, выпустят гриву Востряка…
Теперь уже Востряк несется по улице деревни. С двух сторон тянутся убогие избы… А около крылечек играют чумазые ребятишки. Старшие на работе в поле, и только одна детвора и хозяйничает.
— Ай! Ай! — кричат они, указывая на скачущего во весь опор Юрика. — Барчонок-то! Ишь ты как!
Но барчонок уже ничего не видит и не слышит. С непривычки к верховой езде (Юрик и Сережа только недавно начали ездить верхом под руководством кучера Степана) и тем более к такой скачке, мальчик совсем ослаб и измучился.
А Востряк, как нарочно, разгоряченный скачкой, все подбавляет и подбавляет ходу. Вот он уже не скачет, а словно молния прорезывает воздух все быстрее и быстрее… И избы, и дети, и кривая улица остаются далеко позади маленького всадника.
Но вдруг из-за крайнего строения, приютившегося на самом краю деревни, выскакивает громадный лохматый пес и с громким лаем бросается под ноги Востряка. Испуганный Востряк сделал отчаянный прыжок в сторону. От этого неожиданного движения Юрик потерял равновесие и, выпустив гриву лошади из рук, упал из седла прямо на твердую каменистую дорогу, громко вскрикнув от боли и разом потеряв сознание.
Если бы Юрик мог оглянуться назад во время своей бешеной скачки, он бы увидел, что, как только лошадь понесла его, вокруг кабриолета произошло заметное смятение. Фридрих Адольфович насильно отобрал вожжи у правившей Май и, остановив экипаж, поспешно вышел из него.
— Давайт менэ ваш лошадь, — обратился он к Сереже, — а ви сажайт на мое место в экипаж. Я буду догоняль Юрик и остановиль ево!
— Да как же вы сядете на лошадь, ведь вы и ездить-то не умеете, да и боитесь лошадей? — недоумевал Сережа, глядя во все глаза на взволнованное, заметно побледневшее лицо гувернера.
Добрый немец действительно боялся лошадей и ни за что не решался садиться на них, как ни уговаривали его мальчики. К верховой езде Гросс питал самый отчаянный страх и какую-то необъяснимую ненависть. Потому-то Сережа и был так сильно удивлен, когда Фридрих Адольфович приказал ему сойти с Аркашки и занять его место в кабриолете.
С бледным, но решительным лицом старый гувернер стал карабкаться в седло. Благодаря своей полноте он долго не мог занести ногу в стремя. К тому же Аркашка, зараженный дурным примером своего четвероного приятеля — Востряка, никак не хотел спокойно стоять на месте и всячески выражал свое нетерпение.
Наконец Гросс, тяжело пыхтя и отдуваясь, взгромоздился в седло.
— Ню, ню! В галеп! — закричал он, дернув за повод Аркашку.
Проказнику того только и надо было. Он сделал отчаянный прыжок вперед и полетел стрелою следом за Востряком, нагоняя его в бешеном, неудержимом галопе.